История ЕГЭ - банк заданий - страница 604

«При земельной [собственности], высоком уровне механизации, сравнительно плодородных почвах и благоприятных климатических условиях сельское хозяйство в колхозах Хабаровского края должно успешно развиваться. В действительности же этого на деле не происходит, особенно за последние годы. Посевные площади колхозов в 1947 г. ещё не достигли довоенного уровня… Колхозы края всё ещё продолжают собирать весьма низкие урожаи по всем культурам. Так… если средняя урожайность зерновых культур в 1940 г. составляла 11,6 ц/га, то… в 1946 г. упала до 4,1 ц/га. Всего же в 1947 г. колхозы недодали государству 24,5 тыс. тонн хлеба, что составляет 28% по отношению к плану хлебозаготовок. <…> Основная масса колхозников получала менее 500 граммов зерна на трудодень. Около половины колхозников выдали… менее 300 граммов, тогда как в 1940 г. свыше половины колхозников выдали на трудодень от 1 до 5 кг хлеба… <…> В погоне за мнимым выполнением и перевыполнением плана госпоставок со стороны местных партийных и советских органов… применялись недопустимые меры принуждения для вывозки и сдачи на склады семенного зерна. В ряде колхозов… 15-процентный аванс на трудодни не выдавался, а весь хлеб вывозили на элеваторы. Планы сдачи хлеба государству… в 1947 г. по несколько раз изменялись в ходе выполнения госпоставок в сторону их увеличения… <…> Так, председатель колхоза „Красный уссуриец“… заявил: „Никакой разницы между условиями жизни в нашем колхозе и условиями жизни заключённого в тюрьме я не вижу“».

«В журнале „Звезда“ за последнее время… появилось много безыдейных, идеологически вредных произведений. Грубой ошибкой „Звезды“ является предоставление литературной трибуны писателю Зощенко, произведения которого чужды советской литературе… <…> Известно, что Зощенко давно специализировался на писании пустых, бессодержательных и пошлых вещей, на проповеди гнилой бездеятельности, пошлости и аполитичности, рассчитанных на то, чтобы дезориентировать нашу молодёжь и отравить её сознание. <…> Плохо ведётся журнал „Ленинград“, который постоянно предоставлял свои страницы для пошлых и клеветнических выступлений Зощенко, для пустых и аполитичных стихотворений Ахматовой. Как и редакция „Звезды“, редакция „Ленинграда“ допустила крупные ошибки, опубликовав ряд произведений, проникнутых духом низкопоклонства по отношению ко всему иностранному».

«В журнале „Звезда“ за последнее время… появилось много безыдейных, идеологически вредных произведений. Грубой ошибкой „Звезды“ является предоставление литературной трибуны писателю Зощенко, произведения которого чужды советской литературе… <…> Известно, что Зощенко давно специализировался на писании пустых, бессодержательных и пошлых вещей, на проповеди гнилой бездеятельности, пошлости и аполитичности, рассчитанных на то, чтобы дезориентировать нашу молодёжь и отравить её сознание. <…> Плохо ведётся журнал „Ленинград“, который постоянно предоставлял свои страницы для пошлых и клеветнических выступлений Зощенко, для пустых и аполитичных стихотворений Ахматовой. Как и редакция „Звезды“, редакция „Ленинграда“ допустила крупные ошибки, опубликовав ряд произведений, проникнутых духом низкопоклонства по отношению ко всему иностранному».

«Расскажу о некоторых „проработках“, где обвиняемым пришлось быть мне самому. Весной 1952-го… в Институте было назначено специальное обсуждение „Посланий Ивана Грозного“. Напомню, что книга представляет собою простое издание текстов Грозного, а завершалась моей статьёй о Грозном как о писателе и комментариями Я. С. Лурье. Перед обсуждением — примерно за неделю — произошло событие, которое должно было бы спутать карты всех моих недоброжелателей: я получил… премию второй степени за участие в создании „Истории культуры Древней Руси“. По всем партийным правилам это делало меня, во всяком случае, на некоторое время „неприкасаемым“. Но в моём случае обсуждение книги с повестки дня снято не было… <…> Началось как обычно. Председательствующий, сделав несколько комплиментарных отзывов в мой адрес (Лурье не был упомянут), призвал присутствующих „не поддаваться на обаяние заслуг“ и тем более критично выступить, чем более работы [мои] воздействуют на читателя. То есть всё — в интересах моих же работ! Гвоздём проработки было выступление М. О. Скрипиля. Вопреки своим привычкам он его читал, читал мягким и вкрадчивым, даже ласковым голосом. Среди обвинений прозвучало и такое, произнесённое скороговоркой: „Не случайно Дмитрий Сергеевич сочувствует изменнику Родины — князю Андрею Курбскому“. Огласив свои обвинения, М. О. Скрипиль передал текст выступления стенографистке. В тогдашней обстановке результатом такого выступления вполне мог стать арест. Я понял, что выступление было конспектом разговоров Скрипиля с Воробьёвой-Смирновой в обкоме и что именно на нём мне необходимо сосредоточиться в ответе. Я так и сделал. Подробно изложил, как трактуется мною бегство Курбского, и заодно показал, что „уход в текстологию от насущных политических задач современности“ является чистейшей выдумкой, тем более странной, что вопросы текстологии глубоко интересуют самого М. О. Скрипиля. Обсуждение закончилось ничем, и даже Я. С. Лурье остался в тени и не был уволен из Института».

«Расскажу о некоторых „проработках“, где обвиняемым пришлось быть мне самому. Весной 1952-го… в Институте было назначено специальное обсуждение „Посланий Ивана Грозного“. Напомню, что книга представляет собою простое издание текстов Грозного, а завершалась моей статьёй о Грозном как о писателе и комментариями Я. С. Лурье. Перед обсуждением — примерно за неделю — произошло событие, которое должно было бы спутать карты всех моих недоброжелателей: я получил… премию второй степени за участие в создании „Истории культуры Древней Руси“. По всем партийным правилам это делало меня, во всяком случае, на некоторое время „неприкасаемым“. Но в моём случае обсуждение книги с повестки дня снято не было… <…> Началось как обычно. Председательствующий, сделав несколько комплиментарных отзывов в мой адрес (Лурье не был упомянут), призвал присутствующих „не поддаваться на обаяние заслуг“ и тем более критично выступить, чем более работы [мои] воздействуют на читателя. То есть всё — в интересах моих же работ! Гвоздём проработки было выступление М. О. Скрипиля. Вопреки своим привычкам он его читал, читал мягким и вкрадчивым, даже ласковым голосом. Среди обвинений прозвучало и такое, произнесённое скороговоркой: „Не случайно Дмитрий Сергеевич сочувствует изменнику Родины — князю Андрею Курбскому“. Огласив свои обвинения, М. О. Скрипиль передал текст выступления стенографистке. В тогдашней обстановке результатом такого выступления вполне мог стать арест. Я понял, что выступление было конспектом разговоров Скрипиля с Воробьёвой-Смирновой в обкоме и что именно на нём мне необходимо сосредоточиться в ответе. Я так и сделал. Подробно изложил, как трактуется мною бегство Курбского, и заодно показал, что „уход в текстологию от насущных политических задач современности“ является чистейшей выдумкой, тем более странной, что вопросы текстологии глубоко интересуют самого М. О. Скрипиля. Обсуждение закончилось ничем, и даже Я. С. Лурье остался в тени и не был уволен из Института».

«Вполне определённо начиналось формирование образа нового противника (взамен нацизма, поверженного и признавшего своё поражение). В марте… этот процесс получил мощный импульс. Сначала образ былой жестокости на пропагандистском уровне продемонстрировал Черчилль в Фултоне, а затем Сталин в ответах иностранным корреспондентам. Первый говорил о „железном занавесе“, контроле Москвы, о политическом режиме в СССР и ряде других стран, где не соблюдаются принципы демократии. Второй, не стесняясь в выражениях, приравнивал недавнего союзника к поджигателям войны, заявлял, что он призывает к нападению на СССР».

«Вполне определённо начиналось формирование образа нового противника (взамен нацизма, поверженного и признавшего своё поражение). В марте… этот процесс получил мощный импульс. Сначала образ былой жестокости на пропагандистском уровне продемонстрировал Черчилль в Фултоне, а затем Сталин в ответах иностранным корреспондентам. Первый говорил о „железном занавесе“, контроле Москвы, о политическом режиме в СССР и ряде других стран, где не соблюдаются принципы демократии. Второй, не стесняясь в выражениях, приравнивал недавнего союзника к поджигателям войны, заявлял, что он призывает к нападению на СССР».

«Если проанализировать практику руководства партией и страной со стороны [фамилия], вдуматься во всё то, что было допущено [фамилия], убеждаешься в справедливости опасений Ленина. Те отрицательные черты [фамилия], которые при Ленине проступали только в зародышевом виде, развились в последние годы в тяжкие злоупотребления властью со стороны [фамилия], что причинило неисчислимый ущерб нашей партии. Мы должны серьёзно разобрать и правильно проанализировать этот вопрос для того, чтобы исключить всякую возможность повторения даже какого-либо подобия того, что имело место при жизни [фамилия], который проявлял полную нетерпимость к коллективности в руководстве и работе, допускал грубое насилие над всем, что не только противоречило ему, но казалось ему, при его капризности и деспотичности, противоречащим его установкам. Он действовал не путём убеждения, разъяснения, кропотливой работы с людьми, а путём навязывания своих установок, путём требования безоговорочного подчинения его мнению. Тот, кто сопротивлялся этому или старался доказывать свою точку зрения, свою правоту, был обречён на исключение из руководящего коллектива с последующим моральным и физическим уничтожением. Это особенно проявилось в период после XVII съезда партии, когда жертвами деспотизма [фамилия] оказались многие честные, преданные делу коммунизма, выдающиеся деятели партии и рядовые работники партии… [Фамилия] ввёл понятие «враг народа». <…> Это понятие «враг народа» по существу уже снимало, исключало возможность какой-либо идейной борьбы или выражения своего мнения по тем или иным вопросам даже практического значения. Основным и, по сути дела, единственным доказательством вины делалось, вопреки всем нормам современной юридической науки, «признание» самого обвиняемого, причём это «признание», как показала затем проверка, получалось путём физических мер воздействия на обвиняемого».

«Если проанализировать практику руководства партией и страной со стороны [фамилия], вдуматься во всё то, что было допущено [фамилия], убеждаешься в справедливости опасений Ленина. Те отрицательные черты [фамилия], которые при Ленине проступали только в зародышевом виде, развились в последние годы в тяжкие злоупотребления властью со стороны [фамилия], что причинило неисчислимый ущерб нашей партии. Мы должны серьёзно разобрать и правильно проанализировать этот вопрос для того, чтобы исключить всякую возможность повторения даже какого-либо подобия того, что имело место при жизни [фамилия], который проявлял полную нетерпимость к коллективности в руководстве и работе, допускал грубое насилие над всем, что не только противоречило ему, но казалось ему, при его капризности и деспотичности, противоречащим его установкам. Он действовал не путём убеждения, разъяснения, кропотливой работы с людьми, а путём навязывания своих установок, путём требования безоговорочного подчинения его мнению. Тот, кто сопротивлялся этому или старался доказывать свою точку зрения, свою правоту, был обречён на исключение из руководящего коллектива с последующим моральным и физическим уничтожением. Это особенно проявилось в период после XVII съезда партии, когда жертвами деспотизма [фамилия] оказались многие честные, преданные делу коммунизма, выдающиеся деятели партии и рядовые работники партии… [Фамилия] ввёл понятие «враг народа». <…> Это понятие «враг народа» по существу уже снимало, исключало возможность какой-либо идейной борьбы или выражения своего мнения по тем или иным вопросам даже практического значения. Основным и, по сути дела, единственным доказательством вины делалось, вопреки всем нормам современной юридической науки, «признание» самого обвиняемого, причём это «признание», как показала затем проверка, получалось путём физических мер воздействия на обвиняемого».

«Его доклад, несмотря на всю нашу неготовность, неопытность, сразу же поразил отсутствием какого бы то ни было осмысления. Сообщалось о „великом гении“, что он был великий злодей, — и на этом ставилась точка. Мы поверили, что он великий злодей, фактам нельзя не верить. Но это вызвало ещё больше возражений и сомнений. Как же это могло быть в нашей стране, в нашей партии, в нашей революции? Как всё это совместить с социализмом? Сведение всех этих вопросов к личности было заведомо несостоятельным: ведь это была личность не какого-то отщепенца, но вождя, за которым все мы шли… Как это могло случиться и где гарантии, что это не повторится? Ни на тот ни на другой вопрос ответа не было».