История ЕГЭ - банк заданий - страница 605

«Его доклад, несмотря на всю нашу неготовность, неопытность, сразу же поразил отсутствием какого бы то ни было осмысления. Сообщалось о „великом гении“, что он был великий злодей, — и на этом ставилась точка. Мы поверили, что он великий злодей, фактам нельзя не верить. Но это вызвало ещё больше возражений и сомнений. Как же это могло быть в нашей стране, в нашей партии, в нашей революции? Как всё это совместить с социализмом? Сведение всех этих вопросов к личности было заведомо несостоятельным: ведь это была личность не какого-то отщепенца, но вождя, за которым все мы шли… Как это могло случиться и где гарантии, что это не повторится? Ни на тот ни на другой вопрос ответа не было».

«[Он] метался. Со свойственной ему импульсивностью то громил художников-«абстракционистов», ругал Евтушенко и Вознесенского, давал команду ударить по «ревизионистам», остановить нарастающий поток критики сталинизма, то — как это было на XXII съезде — снова начинал яростные атаки на Сталина… Столь же импульсивный, взрывной, часто непродуманный характер имела [его] реформаторская деятельность… Он многое начал делать для того, чтобы вывести сельское хозяйство из прорыва, модернизировать промышленность, улучшить жизнь людей. Стала меняться атмосфера в стране. Но его постоянно заносило. Кукуруза — прекрасная вещь. <…> Но… выращивать её в Архангельской области значило дискредитировать идею. <…> Сделать более конкретным, эффективным партийное руководство промышленностью и сельским хозяйством — полезное дело. Но разъединять… партию и её аппарат означало рубить сук, на котором сидишь. Подвела [его] и традиционная, воспитанная в сталинские годы вождистская психология, неготовность… принять коллективное руководство… Борец с культом личности сам стал его жертвой… <…> Величие [его] в том, что он решился сказать правду о сталинских преступлениях и взял курс на обновление, очеловечивание социализма».

«[Он] метался. Со свойственной ему импульсивностью то громил художников-«абстракционистов», ругал Евтушенко и Вознесенского, давал команду ударить по «ревизионистам», остановить нарастающий поток критики сталинизма, то — как это было на XXII съезде — снова начинал яростные атаки на Сталина… Столь же импульсивный, взрывной, часто непродуманный характер имела [его] реформаторская деятельность… Он многое начал делать для того, чтобы вывести сельское хозяйство из прорыва, модернизировать промышленность, улучшить жизнь людей. Стала меняться атмосфера в стране. Но его постоянно заносило. Кукуруза — прекрасная вещь. <…> Но… выращивать её в Архангельской области значило дискредитировать идею. <…> Сделать более конкретным, эффективным партийное руководство промышленностью и сельским хозяйством — полезное дело. Но разъединять… партию и её аппарат означало рубить сук, на котором сидишь. Подвела [его] и традиционная, воспитанная в сталинские годы вождистская психология, неготовность… принять коллективное руководство… Борец с культом личности сам стал его жертвой… <…> Величие [его] в том, что он решился сказать правду о сталинских преступлениях и взял курс на обновление, очеловечивание социализма».

«Думаю, одна из ошибок Хрущёва в том, что он не доверял интеллигенции. Все свои обиды за хозяйственные неудачи он вымещал не на своих соратниках, а на художниках и поэтах. Помню в зале обескураженное лицо Олега Ефремова, Ю. Завадского, когда он на меня кричал. Мне рассказывали, как Хрущёв топал ногами на тоненькую Алигер. Как крохотная старушка Шагинян ушла пешком с его дачи, выдернув из ушей слуховой аппарат, чтобы не слышать того, что премьер кричал ей вслед… <…> Мало читая сам, он оценивал с чужих слов, доверился наушникам и интриганам. Трагедия с романом «Доктор Живаго» написана ими же. Хрущёв не доверял демократизации, не позволял народу самому судить о сталинских преступлениях, он разрешал это лишь себе в кругу высшей элиты. Хрущёв в истории — фигура трагичная… <…> Я скитался по стране. Где только не скрывался; до меня доносились гулы собраний, на которых меня прорабатывали, требовали покаяться, разносные статьи… <…> Через годы, будучи на пенсии, Хрущёв передал мне, что сожалеет о случившемся и о травле, что потом последовала. Я ответил, что не держу на него зла. Ведь главное, что после пятьдесят шестого года были освобождены люди».

«Думаю, одна из ошибок Хрущёва в том, что он не доверял интеллигенции. Все свои обиды за хозяйственные неудачи он вымещал не на своих соратниках, а на художниках и поэтах. Помню в зале обескураженное лицо Олега Ефремова, Ю. Завадского, когда он на меня кричал. Мне рассказывали, как Хрущёв топал ногами на тоненькую Алигер. Как крохотная старушка Шагинян ушла пешком с его дачи, выдернув из ушей слуховой аппарат, чтобы не слышать того, что премьер кричал ей вслед… <…> Мало читая сам, он оценивал с чужих слов, доверился наушникам и интриганам. Трагедия с романом «Доктор Живаго» написана ими же. Хрущёв не доверял демократизации, не позволял народу самому судить о сталинских преступлениях, он разрешал это лишь себе в кругу высшей элиты. Хрущёв в истории — фигура трагичная… <…> Я скитался по стране. Где только не скрывался; до меня доносились гулы собраний, на которых меня прорабатывали, требовали покаяться, разносные статьи… <…> Через годы, будучи на пенсии, Хрущёв передал мне, что сожалеет о случившемся и о травле, что потом последовала. Я ответил, что не держу на него зла. Ведь главное, что после пятьдесят шестого года были освобождены люди».

«Вопросы развития литературы и искусства нельзя рассматривать в отрыве от тех насущных задач, которые решает сейчас Коммунистическая партия и советский народ по дальнейшему подъёму экономики и культуры нашей страны, в борьбе за строительство коммунистического общества… ХХ съезд КПСС, как известно, поставил большие задачи в области развития промышленности, сельского хозяйства, культурного строительства, подъёма жизненного уровня народа… <…> Следует признать, что в среде интеллигенции нашлись отдельные люди, которые начали терять почву под ногами, проявили известные шатания и колебания в оценке ряда сложных идеологических вопросов, связанных с преодолением последствий культа личности… <…> Они пытались истолковать эту критику как огульное отрицание положительной роли И. В. Сталина в жизни нашей партии и страны и встали на ложный путь предвзятого выискивания только теневых сторон и ошибок в истории… игнорируя всемирно-исторические успехи Советской страны… <…> Для того чтобы правильно понять существо партийной критики культа личности, надо глубоко осознать, что в деятельности товарища Сталина мы видим две стороны: положительную, которую мы поддерживаем и высоко ценим, и отрицательную, которую критикуем, осуждаем и отвергаем… <…> Редакции ряда литературно-художественных журналов и руководители некоторых издательств оказались не на высоте положения, в ряде случаев сползли с принципиальных позиций. Эти товарищи начали забывать о том, что печать — главное наше идейное оружие… Невозможно желать идти вместе с народом, не разделяя взглядов партии, её политической линии. Кто хочет быть с народом, тот всегда будет с партией».

«Вопросы развития литературы и искусства нельзя рассматривать в отрыве от тех насущных задач, которые решает сейчас Коммунистическая партия и советский народ по дальнейшему подъёму экономики и культуры нашей страны, в борьбе за строительство коммунистического общества… ХХ съезд КПСС, как известно, поставил большие задачи в области развития промышленности, сельского хозяйства, культурного строительства, подъёма жизненного уровня народа… <…> Следует признать, что в среде интеллигенции нашлись отдельные люди, которые начали терять почву под ногами, проявили известные шатания и колебания в оценке ряда сложных идеологических вопросов, связанных с преодолением последствий культа личности… <…> Они пытались истолковать эту критику как огульное отрицание положительной роли И. В. Сталина в жизни нашей партии и страны и встали на ложный путь предвзятого выискивания только теневых сторон и ошибок в истории… игнорируя всемирно-исторические успехи Советской страны… <…> Для того чтобы правильно понять существо партийной критики культа личности, надо глубоко осознать, что в деятельности товарища Сталина мы видим две стороны: положительную, которую мы поддерживаем и высоко ценим, и отрицательную, которую критикуем, осуждаем и отвергаем… <…> Редакции ряда литературно-художественных журналов и руководители некоторых издательств оказались не на высоте положения, в ряде случаев сползли с принципиальных позиций. Эти товарищи начали забывать о том, что печать — главное наше идейное оружие… Невозможно желать идти вместе с народом, не разделяя взглядов партии, её политической линии. Кто хочет быть с народом, тот всегда будет с партией».

«Историческая речь Хрущёва и последовавшие за ней решения XX съезда… произвели в стране эффект разорвавшейся бомбы. Даже в нашей семье, испытавшей на себе прямое воздействие этого культа, подобные решения были восприняты как нечто невероятное. Всё, о чём сообщалось в постановлении, мы, конечно, знали, но так привыкли молчать об этом… жить как бы в двух измерениях, что даже весьма осторожные откровения XX партсъезда казались как бы нарушением „правил“ той нелепой и жестокой игры, по которым мы жили и работали более тридцати лет. Казалось, что это что-то временное, что вот-вот будет пресечено… Над нами ещё тяготел вечный стереотип „вражеского окружения“, „железного занавеса“… вбивавшийся долгие годы в наши мозги вместе со страхом перед каждым самостоятельным… поступком. Наше общество как бы находилось на весах, которые всё время колебались. Теперь я думаю, что для этого имелись несколько причин… Хрущёв — дитя своего времени, дитя эпохи сталинизма, воспитанное в нетерпимости ко всему, что ему было незнакомо и непонятно, что противоречило принятым ранее стандартам официальной, „придворной“, помпезной живописи и литературы. И если у него хватило мужества и человечности развенчать Сталина… то не хватало ещё мужества развеять в прах тот идеологический туман, в котором он сам вырос, не приемля ничего иного… У него не хватало элементарной культуры, понимания того, что ею нельзя командовать, как это делал Сталин. Вольно или невольно он подражал ему… Хрущёв слушался людей, по существу враждебных той политике, которую он проводил, натравливавших его на интеллигенцию и более всего пёкшихся о сохранении своей монополии в искусстве. То же происходило и в науке».

«Историческая речь Хрущёва и последовавшие за ней решения XX съезда… произвели в стране эффект разорвавшейся бомбы. Даже в нашей семье, испытавшей на себе прямое воздействие этого культа, подобные решения были восприняты как нечто невероятное. Всё, о чём сообщалось в постановлении, мы, конечно, знали, но так привыкли молчать об этом… жить как бы в двух измерениях, что даже весьма осторожные откровения XX партсъезда казались как бы нарушением „правил“ той нелепой и жестокой игры, по которым мы жили и работали более тридцати лет. Казалось, что это что-то временное, что вот-вот будет пресечено… Над нами ещё тяготел вечный стереотип „вражеского окружения“, „железного занавеса“… вбивавшийся долгие годы в наши мозги вместе со страхом перед каждым самостоятельным… поступком. Наше общество как бы находилось на весах, которые всё время колебались. Теперь я думаю, что для этого имелись несколько причин… Хрущёв — дитя своего времени, дитя эпохи сталинизма, воспитанное в нетерпимости ко всему, что ему было незнакомо и непонятно, что противоречило принятым ранее стандартам официальной, „придворной“, помпезной живописи и литературы. И если у него хватило мужества и человечности развенчать Сталина… то не хватало ещё мужества развеять в прах тот идеологический туман, в котором он сам вырос, не приемля ничего иного… У него не хватало элементарной культуры, понимания того, что ею нельзя командовать, как это делал Сталин. Вольно или невольно он подражал ему… Хрущёв слушался людей, по существу враждебных той политике, которую он проводил, натравливавших его на интеллигенцию и более всего пёкшихся о сохранении своей монополии в искусстве. То же происходило и в науке».

«В области международных отношений и внешней политики СССР… противоборствовали две стратегии. Первая из них, защищаемая министром иностранных дел Молотовым, в принципе признавая необходимость „паузы“ в „холодной войне“, исходила из того, что общий курс советской внешней политики, основанный на идее непрерывной и неизбежной борьбы между блоками, должен был остаться прежним. СССР, в котором были только заложены основы социализма, оставался уязвимым, даже несмотря на успешное испытание водородной бомбы летом 1953 года. Отсюда вытекала необходимость большего, чем когда бы то ни было, утверждения руководящей роли СССР в социалистическом лагере. Вторая стратегия, поддерживаемая Хрущёвым и Микояном, исходила из более оптимистических оценок, настаивая на благоприятном соотношении сил для СССР, и обещала большую самостоятельность для стран социалистического лагеря… признавала возможность мирного сосуществования двух блоков, а также „зоны мира“ в лице стран третьего мира, к которому советская дипломатия… стала проявлять большое внимание. Наличие этих двух стратегий в период борьбы за власть внутри руководящей верхушки СССР объясняет неуверенные… действия советской дипломатии, которая видела как тупики „холодной войны“, так и необходимость искать новые средства маневрирования на международной арене».