История ЕГЭ - банк заданий - страница 587

«Дело об освобождении крестьян, которое поступило на рассмотрение Государственного совета, по важности своей я считаю жизненным для России вопросом, от которого будет зависеть развитие её силы и могущества. Я уверен, что вы все, господа, столько же убеждены, как и я, в пользе и необходимости этой меры. У меня есть ещё другое убеждение, а именно, что откладывать этого дела нельзя; почему я требую от Государственного совета, чтобы оно было им кончено в первую половину февраля и могло быть объявлено к началу полевых работ… Повторяю, и это моя непременная воля, чтоб дело это теперь же было кончено. Вот уже четыре года, как оно длится и возбуждает различные опасения и ожидания, как в помещиках, так и в крестьянах. Всякое дальнейшее промедление может быть пагубно для государства… Я надеюсь, господа, что при рассмотрении проектов, представленных в Государственный совет, вы убедитесь, что всё, что можно было сделать для ограждения выгод помещиков, сделано, если же вы найдёте нужным в чём-либо изменить или добавить представляемую работу, то я готов принять ваши замечания; но прошу только не забывать, что основанием всего этого дела должно быть улучшение быта крестьян, и улучшение не на словах только и не на бумаге, а на самом деле».

«Даже при всём желании нельзя недооценивать причин, вызвавших эту великую реформу. С одной стороны, это было чувство человечности нашего просвещённого общества, вдохновлённого новыми идеями; с другой — желание раз и навсегда устранить опасность насильственных потрясений, неизбежных до тех пор, пока огромная масса народа страдала под гнётом рабства. Однако обе причины существовали ещё за пятьдесят лет до освобождения крестьян. Явно была ещё и третья причина, более настоятельная, чем две первые, и потому перетянувшая чашу весов в пользу освобождения. Эту третью причину не надо далеко искать. В любом учебнике политической экономии говорится, и опыт это подтверждает, что в той стране, где преобладает система рабства, наступает момент, когда она становится невыгодной и даже пагубной для интересов государства. Промышленное развитие уже совершенно несовместимо с подневольным трудом. Поэтому в России при освобождении крепостных крестьян исходили не только из гуманных чувств — оно стало экономической необходимостью. В течение так называемого подготовительного периода, с 1855 по 1860 год, когда Крымская война выявила всю бедность и отсталость России по сравнению с другими странами, самыми сильными доводами, приводившимися защитниками освобождения, были доводы экономического характера. И последовавший в ближайшие шестнадцать–восемнадцать лет после освобождения крестьян колоссальный рост производительных сил (пока, как мы дальше увидим, деспотизм не стал ставить новые палки в колёса) доказывает справедливость этих доводов и мудрость реформы. Как прямое следствие роста просвещения и социального развития в стране, с плеч народа было снято огромное экономическое бремя, наложенное на него средствами политического принуждения. Все назначения общественной жизни в стране теперь исполнялись без вмешательства правительства, просто путём самопроизвольной деятельности, стремления удовлетворять личные нужды членов общества. Не нужно было больше кнута, чтобы гнать крестьян на поля и рабочих — на фабрики. Общественная жизнь стала более уравновешенной. Россия перестала быть действующим вулканом, ибо неумолимая ненависть раба к господину сменилась относительно умеренным антагонизмом между работником и работодателем».

«Даже при всём желании нельзя недооценивать причин, вызвавших эту великую реформу. С одной стороны, это было чувство человечности нашего просвещённого общества, вдохновлённого новыми идеями; с другой — желание раз и навсегда устранить опасность насильственных потрясений, неизбежных до тех пор, пока огромная масса народа страдала под гнётом рабства. Однако обе причины существовали ещё за пятьдесят лет до освобождения крестьян. Явно была ещё и третья причина, более настоятельная, чем две первые, и потому перетянувшая чашу весов в пользу освобождения. Эту третью причину не надо далеко искать. В любом учебнике политической экономии говорится, и опыт это подтверждает, что в той стране, где преобладает система рабства, наступает момент, когда она становится невыгодной и даже пагубной для интересов государства. Промышленное развитие уже совершенно несовместимо с подневольным трудом. Поэтому в России при освобождении крепостных крестьян исходили не только из гуманных чувств — оно стало экономической необходимостью. В течение так называемого подготовительного периода, с 1855 по 1860 год, когда Крымская война выявила всю бедность и отсталость России по сравнению с другими странами, самыми сильными доводами, приводившимися защитниками освобождения, были доводы экономического характера. И последовавший в ближайшие шестнадцать–восемнадцать лет после освобождения крестьян колоссальный рост производительных сил (пока, как мы дальше увидим, деспотизм не стал ставить новые палки в колёса) доказывает справедливость этих доводов и мудрость реформы. Как прямое следствие роста просвещения и социального развития в стране, с плеч народа было снято огромное экономическое бремя, наложенное на него средствами политического принуждения. Все назначения общественной жизни в стране теперь исполнялись без вмешательства правительства, просто путём самопроизвольной деятельности, стремления удовлетворять личные нужды членов общества. Не нужно было больше кнута, чтобы гнать крестьян на поля и рабочих — на фабрики. Общественная жизнь стала более уравновешенной. Россия перестала быть действующим вулканом, ибо неумолимая ненависть раба к господину сменилась относительно умеренным антагонизмом между работником и работодателем».

«Когда мысль правительства об упразднении крепостного права распространилась между не приготовленными к ней крестьянами, возникали было частные недоразумения. Некоторые думали о свободе и забывали об обязанностях. Но общий здравый смысл не поколебался в том убеждении, что и по естественному рассуждению свободно пользующийся благами общества взаимно должен служить благу общества исполнением некоторых обязанностей, и по закону христианскому всякая душа должна повиноваться властям предержащим… что законно приобретённые помещиками права не могут быть взяты от них без приличного вознаграждения или добровольной уступки; что было бы противно всякой справедливости пользоваться от помещиков землёю и не нести за сие соответственной повинности. И теперь с надеждою ожидаем, что крепостные люди при открывающейся для них новой будущности поймут и с благодарностью примут важное пожертвование, сделанное благородным дворянством для улучшения их быта».

«Когда мысль правительства об упразднении крепостного права распространилась между не приготовленными к ней крестьянами, возникали было частные недоразумения. Некоторые думали о свободе и забывали об обязанностях. Но общий здравый смысл не поколебался в том убеждении, что и по естественному рассуждению свободно пользующийся благами общества взаимно должен служить благу общества исполнением некоторых обязанностей, и по закону христианскому всякая душа должна повиноваться властям предержащим… что законно приобретённые помещиками права не могут быть взяты от них без приличного вознаграждения или добровольной уступки; что было бы противно всякой справедливости пользоваться от помещиков землёю и не нести за сие соответственной повинности. И теперь с надеждою ожидаем, что крепостные люди при открывающейся для них новой будущности поймут и с благодарностью примут важное пожертвование, сделанное благородным дворянством для улучшения их быта».

«Наконец, однако, наступил вожделенный день… — Осени себя крестным знамением, русский народ! — раздалось в церквах, и вслед за этими словами по всей России пронёсся вздох облегчения. Приехали на места мировые посредники… Открылись судбища, на которых ежедневно возникали совсем неожиданные подробности. В особенности помещиков волновал вопрос о дворовых людях, к которому в течение предшествовавших трёх лет никто не приготовился. Сроки службы, установленные „Положением“, оказались обязательными только на бумаге, а на деле заинтересованные стороны толковали их каждая по-своему. Бывали случаи, когда посредники разом увольняли в каком-нибудь помещичьем доме всех дворовых, так что дом внезапно превращался в пустыню. Но всего больше возмущало то, что посредники говорили „хамам“, „вы“ и во время разбирательств сажали их рядом с бывшими господами…»

«Наконец, однако, наступил вожделенный день… — Осени себя крестным знамением, русский народ! — раздалось в церквах, и вслед за этими словами по всей России пронёсся вздох облегчения. Приехали на места мировые посредники… Открылись судбища, на которых ежедневно возникали совсем неожиданные подробности. В особенности помещиков волновал вопрос о дворовых людях, к которому в течение предшествовавших трёх лет никто не приготовился. Сроки службы, установленные „Положением“, оказались обязательными только на бумаге, а на деле заинтересованные стороны толковали их каждая по-своему. Бывали случаи, когда посредники разом увольняли в каком-нибудь помещичьем доме всех дворовых, так что дом внезапно превращался в пустыню. Но всего больше возмущало то, что посредники говорили „хамам“, „вы“ и во время разбирательств сажали их рядом с бывшими господами…»

«Отец запутался в долгах. Это была не его вина. Он расплачивался за общее положение помещичьего хозяйства. Только 25 лет прошло со времени освобождения крестьян. Четверть века — короткий срок для такого резкого экономического перелома, как переход от бесплатного рабского труда к платным рабочим. Сколько раз отцовские земли висели на волоске, сколько раз то банк, то частные кредиторы грозили продать всё с молотка. Тульский земельный банк, где были заложены его имения, брал большие проценты и неумолимо требовал платежей в срок. Дворянский банк открылся позже. Это было дело внутренней политики. Правительство решило сохранить дворянский правящий класс, помочь ему удержать за собой земли, стремительно переходившие в купеческие, отчасти и в крестьянские руки. Мой отец первый в Новгородской губернии получил ссуду из новорождённого Дворянского банка… Крупные доходы за сено, за лес, иногда за рожь и овёс уходили на банковские платежи… Потом по случаю какого-нибудь события в царской семье издавался манифест с разными милостями… дворянские недоимки перечислялись в основной долг».

«Отец запутался в долгах. Это была не его вина. Он расплачивался за общее положение помещичьего хозяйства. Только 25 лет прошло со времени освобождения крестьян. Четверть века — короткий срок для такого резкого экономического перелома, как переход от бесплатного рабского труда к платным рабочим. Сколько раз отцовские земли висели на волоске, сколько раз то банк, то частные кредиторы грозили продать всё с молотка. Тульский земельный банк, где были заложены его имения, брал большие проценты и неумолимо требовал платежей в срок. Дворянский банк открылся позже. Это было дело внутренней политики. Правительство решило сохранить дворянский правящий класс, помочь ему удержать за собой земли, стремительно переходившие в купеческие, отчасти и в крестьянские руки. Мой отец первый в Новгородской губернии получил ссуду из новорождённого Дворянского банка… Крупные доходы за сено, за лес, иногда за рожь и овёс уходили на банковские платежи… Потом по случаю какого-нибудь события в царской семье издавался манифест с разными милостями… дворянские недоимки перечислялись в основной долг».

«В области сравнительно менее важных дел, которые были переданы в ведение мирового суда, по справедливому определению одного из современников, не было раньше не только тени правосудия, но даже понятия о возможности правосудия. Значительная часть этих дел находилась в руках полиции; народ боялся её и избегал настолько, что по ревизиям книги для записи разбирательств даже в полицейских участках столиц неизменно оказывались совершенно чистыми, а самое разбирательство, когда оно происходило, давало картины взяток, грубой брани, произвольных арестов, побоев — словом, всего, чего угодно, кроме правосудия. С изумлением народ увидел новых мировых судей, доступных, чуждых формализма, вежливых и со всеми одинаково ровных в обращении. Первые приговоры произвели сенсацию в народе, и деятельность мирового института быстро стала ломать вековое недоверие народа к суду, сопряжённое с воспринятыми на опыте понятиями о том, что привилегированный свободно может бить и обижать непривилегированного, что богатый всегда может откупиться, какое бы безобразие он ни учинил и как бы ни обидел бедного и т. п. Мировой в глазах народа стал чрезвычайно популярен; народ валом повалил в камеры, и послышались новые речи: „теперь все равны“, „теперь драться не велят“, „вот мировой тебе покажет“. Словом, если новые суды быстро привились у нас и приобрели громадное доверие общества, то значительная доля заслуги в этом, бесспорно, принадлежит мировому институту».