История ЕГЭ - банк заданий - страница 586

«В то время в России не было никакой общественной жизни, никаких практических интересов, способных привлечь внимание мыслящих людей. Всякая внешняя деятельность была подавлена. Государственная служба представляла только рутинное восхождение по чиновной лестнице, где протекция оказывала всемогущее действие. Точно так же и общественная служба, лишённая всякого серьёзного содержания, была поприщем личного честолюбия и мелких интриг. В неё стремились люди, которых тщеславие удовлетворялось тем, что они на маленьком поприще играли маленькую роль. При таких условиях всё, что в России имело более возвышенные стремления, всё, что мыслило и чувствовало не заодно с толпою, всё это обращалось к теоретическим интересам, которые за отсутствием всякой практической деятельности открывали широкое поле для любознательности и труда. Однако и в этой области препятствия были громадные. При тогдашней цензуре немилосердно отсекалось всё, что могло бы показаться хотя отдалённым намёком на либеральный образ мыслей. Хотя, разумеется, и в университете не допускалась проповедь либеральных начал, однако под защитой просвещённого попечителя слово раздавалось свободнее, можно было, не касаясь животрепещущих вопросов, в широких чертах излагать историческое развитие человечества. И когда из стен аудитории это слово раздалось в поучение публики, то оно привлекло к себе всё, что было мыслящего и образованного в столице. Московский университет сделался центром всего умственного движения в России. Это был яркий свет, распространявший лучи свои повсюду, на который обращены были все взоры. В особенности кружок так называемых западников, людей, веровавших в науку и свободу, в который слились все прежние московские кружки, и философские, и политические, исключая славянофилов, собирался вокруг профессоров Московского университета».

«Наши отважные и уверенные в себе моряки, недавние синопские победители, полагали, что внезапным нападением на обременённого десантом неприятеля можно было произвести в нём страшное смятение и окончательно разгромить его. Душой этой мысли был В. А. Корнилов; того же мнения держался П. С. Нахимов… Горячее желание моряков померяться с врагами, собравшими все усилия против России, не исполнилось. Князь Меншиков не надеялся, чтобы наш парусный флот мог состязаться с неприятельским, преимущественно паровым… Но князь Меншиков! Где были его проницательность и предусмотрительность? Обстоятельства дают ему под времени… обдумывать своё положение и свои действия — и всё ограничивается преимущественно флотом и портом, где главная работа всё же оставалась за Корниловым. Между тем общих изменений во флоте нельзя было сделать: заменить паруса винтами было неоткуда. «Недостаток в разрывных снарядах и мортирах большого калибра был для нас весьма ощутителен, так что мы прицельными своими выстрелами только могли вредить неприятельским пушечным батареям, мортирным же не могли сделать почти ничего». «Совершён был вокруг южной оборонительной линии крёстный ход, по окончании которого Корнилов обратился к войскам с энергическою речью, заключив её следующими замечательными словами: «Знайте, ребята, что отступления не будет, и если кто услышит, что я скомандую отступление, — пусть меня заколет». С необыкновенным воодушевлением были приняты слова Корнилова. «Умрём за родное место», — отвечали севастопольцы. «Считаю не лишним сказать несколько слов о храбрости наших солдат. Мы, офицеры, не только любили и уважали их, но мы с ними сроднились… Они, видя весь ужас положения, страдали тою же сердечною скорбью об исходе осады, как и мы. Молодцами они были все, в особенности наши матросы, которых к несчастию осталось под конец весьма мало».

«Наши отважные и уверенные в себе моряки, недавние синопские победители, полагали, что внезапным нападением на обременённого десантом неприятеля можно было произвести в нём страшное смятение и окончательно разгромить его. Душой этой мысли был В. А. Корнилов; того же мнения держался П. С. Нахимов… Горячее желание моряков померяться с врагами, собравшими все усилия против России, не исполнилось. Князь Меншиков не надеялся, чтобы наш парусный флот мог состязаться с неприятельским, преимущественно паровым… Но князь Меншиков! Где были его проницательность и предусмотрительность? Обстоятельства дают ему под времени… обдумывать своё положение и свои действия — и всё ограничивается преимущественно флотом и портом, где главная работа всё же оставалась за Корниловым. Между тем общих изменений во флоте нельзя было сделать: заменить паруса винтами было неоткуда. «Недостаток в разрывных снарядах и мортирах большого калибра был для нас весьма ощутителен, так что мы прицельными своими выстрелами только могли вредить неприятельским пушечным батареям, мортирным же не могли сделать почти ничего». «Совершён был вокруг южной оборонительной линии крёстный ход, по окончании которого Корнилов обратился к войскам с энергическою речью, заключив её следующими замечательными словами: «Знайте, ребята, что отступления не будет, и если кто услышит, что я скомандую отступление, — пусть меня заколет». С необыкновенным воодушевлением были приняты слова Корнилова. «Умрём за родное место», — отвечали севастопольцы. «Считаю не лишним сказать несколько слов о храбрости наших солдат. Мы, офицеры, не только любили и уважали их, но мы с ними сроднились… Они, видя весь ужас положения, страдали тою же сердечною скорбью об исходе осады, как и мы. Молодцами они были все, в особенности наши матросы, которых к несчастию осталось под конец весьма мало».

«Горько было на сердце… когда я, сотворив крестное знамение, снова ступил на эту землю, политую кровью моих друзей и собратий… <…> Привидением казался мне Малахов курган… <…> Давно ли здесь распоряжались Нахимов, Истомин, Хрулёв? Давно ли здесь повсюду видны были русские шинели, звучала речь?.. Никто из нас и подумать не мог, что будут здесь и другие властители, и сами явимся здесь гостями». «С каждым часом делается всё труднее и труднее… видеть ежеминутно перед собою страдания людей… <…> Но досаднее всего это то, что на каждый наш выстрел неприятели отвечают десятью. Наши заводы не успевают делать такого количества снарядов, какое нужно выпускать, чтобы нанести хоть небольшой вред неприятелю; и кроме того, подвоз на телегах гораздо неудобнее, чем подвоз на пароходах, на которых неприятель доставляет всё, что только ему нужно… <…> Ни в одну войну не пролито столько крови, сколько в эту… Досадно видеть, что противники наши обладают такими средствами, какими мы — не в состоянии… <…> Грустно было оставлять Севастополь, так долго нами защищаемый…»

«Горько было на сердце… когда я, сотворив крестное знамение, снова ступил на эту землю, политую кровью моих друзей и собратий… <…> Привидением казался мне Малахов курган… <…> Давно ли здесь распоряжались Нахимов, Истомин, Хрулёв? Давно ли здесь повсюду видны были русские шинели, звучала речь?.. Никто из нас и подумать не мог, что будут здесь и другие властители, и сами явимся здесь гостями». «С каждым часом делается всё труднее и труднее… видеть ежеминутно перед собою страдания людей… <…> Но досаднее всего это то, что на каждый наш выстрел неприятели отвечают десятью. Наши заводы не успевают делать такого количества снарядов, какое нужно выпускать, чтобы нанести хоть небольшой вред неприятелю; и кроме того, подвоз на телегах гораздо неудобнее, чем подвоз на пароходах, на которых неприятель доставляет всё, что только ему нужно… <…> Ни в одну войну не пролито столько крови, сколько в эту… Досадно видеть, что противники наши обладают такими средствами, какими мы — не в состоянии… <…> Грустно было оставлять Севастополь, так долго нами защищаемый…»

«Свобода! Вот слово, которое должно раздаться на высоте самодержавного русского престола!… <…> Дайте полякам конституцию, то есть позвольте им сочинить себе конституцию, которую они уже имели и которую, верно, будут сочинять несколько лет… <…> Простите наших политических преступников, которые, верно, возвратятся тихими агнцами и провозвестниками порядка и спокойствия. Объявите твёрдое намерение освободить постепенно крестьян… Дайте право приобретать землю кому угодно… Облегчите цензуру под заглавием любезной для Европы свободы книгопечатания, которая, без всякого ущерба власти, обогатит вас нужными сведениями, наделит разнообразными советами, доставит полезные предлоги для будущих внешних отношений и приведёт в движение русский ум, упавший почти до точки замерзания».

«Свобода! Вот слово, которое должно раздаться на высоте самодержавного русского престола!… <…> Дайте полякам конституцию, то есть позвольте им сочинить себе конституцию, которую они уже имели и которую, верно, будут сочинять несколько лет… <…> Простите наших политических преступников, которые, верно, возвратятся тихими агнцами и провозвестниками порядка и спокойствия. Объявите твёрдое намерение освободить постепенно крестьян… Дайте право приобретать землю кому угодно… Облегчите цензуру под заглавием любезной для Европы свободы книгопечатания, которая, без всякого ущерба власти, обогатит вас нужными сведениями, наделит разнообразными советами, доставит полезные предлоги для будущих внешних отношений и приведёт в движение русский ум, упавший почти до точки замерзания».

«Я читал и перечитывал манифест. Он был составлен престарелым московским митрополитом Филаретом напыщенным языком. Церковнославянские обороты только затемняли смысл. Но то была воля, без всякого сомнения, хотя и не немедленная. Крестьяне оставались крепостными ещё два года… тем не менее ясно было одно: крепостное право уничтожено и крестьяне получают надел. Им придётся выкупать его, но пятно рабства смыто навсегда. Рабов больше нет. Реакции не удалось одержать верх… Восторженные сцены повторялись и на улице. Толпы крестьян и образованных людей стояли перед Зимним дворцом и кричали „ура!“. Когда царь показался на улице, за его коляской помчался ликующий народ… Где же были восстания, предсказанные крепостниками? Трудно было придумать состояние более неопределённое, чем то, которое вводило „положение“. Если что-нибудь могло вызвать мятеж, то именно запутанная неопределённость условий, созданная законом. А между тем, кроме двух мест, где были возмущения, да небольших беспорядков, кое-где созданных главным образом непониманием, вся Россия оставалась спокойной — более спокойной, чем когда-либо. С обычным здравым смыслом крестьяне поняли, что крепостному праву положен конец, что воля пришла».

«Я читал и перечитывал манифест. Он был составлен престарелым московским митрополитом Филаретом напыщенным языком. Церковнославянские обороты только затемняли смысл. Но то была воля, без всякого сомнения, хотя и не немедленная. Крестьяне оставались крепостными ещё два года… тем не менее ясно было одно: крепостное право уничтожено и крестьяне получают надел. Им придётся выкупать его, но пятно рабства смыто навсегда. Рабов больше нет. Реакции не удалось одержать верх… Восторженные сцены повторялись и на улице. Толпы крестьян и образованных людей стояли перед Зимним дворцом и кричали „ура!“. Когда царь показался на улице, за его коляской помчался ликующий народ… Где же были восстания, предсказанные крепостниками? Трудно было придумать состояние более неопределённое, чем то, которое вводило „положение“. Если что-нибудь могло вызвать мятеж, то именно запутанная неопределённость условий, созданная законом. А между тем, кроме двух мест, где были возмущения, да небольших беспорядков, кое-где созданных главным образом непониманием, вся Россия оставалась спокойной — более спокойной, чем когда-либо. С обычным здравым смыслом крестьяне поняли, что крепостному праву положен конец, что воля пришла».

«Дело об освобождении крестьян, которое поступило на рассмотрение Государственного совета, по важности своей я считаю жизненным для России вопросом, от которого будет зависеть развитие её силы и могущества. Я уверен, что вы все, господа, столько же убеждены, как и я, в пользе и необходимости этой меры. У меня есть ещё другое убеждение, а именно, что откладывать этого дела нельзя; почему я требую от Государственного совета, чтобы оно было им кончено в первую половину февраля и могло быть объявлено к началу полевых работ… Повторяю, и это моя непременная воля, чтоб дело это теперь же было кончено. Вот уже четыре года, как оно длится и возбуждает различные опасения и ожидания, как в помещиках, так и в крестьянах. Всякое дальнейшее промедление может быть пагубно для государства… Я надеюсь, господа, что при рассмотрении проектов, представленных в Государственный совет, вы убедитесь, что всё, что можно было сделать для ограждения выгод помещиков, сделано, если же вы найдёте нужным в чём-либо изменить или добавить представляемую работу, то я готов принять ваши замечания; но прошу только не забывать, что основанием всего этого дела должно быть улучшение быта крестьян, и улучшение не на словах только и не на бумаге, а на самом деле».