История ЕГЭ - банк заданий - страница 585

«Гаврила Григорьевич Волков был известным торговцем антикварными и художественными предметами в двадцатых и тридцатых годах… пользовался репутацией знатока и успел уже составить себе хорошее состояние. Присватался он к Екатерине Лукьяновне Бажановой, купеческой дочери. Родители её не прочь были дать согласие на брак, если б препятствием не служило то обстоятельство, что Волков был крепостным богатого помещика Голохвастова. Превращать свою дочь из свободной в крепостную [родители] решительно отказались. Тогда Волков стал хлопотать о том, чтоб откупиться самому. Это оказалось невозможным: Голохвастов, отличавшийся большой гордостью, отказал в просьбе, кичась тем, что его крепостной человек обладает большим состоянием… <…> Рассказывали, что такой же политики держались и Шереметьевы. У них некоторые крепостные [были владельцами мануфактур и] достигали миллионных состояний и тем не менее, несмотря ни на какие предложения, не отпускались на волю. Шереметьев говорил: — Пусть платят… оброки… Я горжусь тем, что у меня крепостные миллионеры. В своём горе Волков обратился за советом к князю Николаю Борисовичу Юсупову… Князь обещал ему помочь. Случилось, что Юсупов и Голохвастов встретились в Английском клубе за карточным столом. Голохвастов был страстный игрок, и в этот вечер ему страшно не везло. Проигравши все наличные деньги, он предложил играть на честное слово. — Ещё успеешь! — ответил Юсупов. — Теперь я ставлю на ставку столько-то, а ты поставь Гаврилу Волкова. Условие такое: коли проиграешь, давай Волкову вольную. Голохвастов согласился и снова проиграл. Вот таким путём Гаврила Григорьевич Волков получил наконец давно желанную свободу».

«По словам министра народного просвещения [фамилия], образование — это „огонь, который не только светит, но и жжёт“. Реформа образования проводилась Комитетом по устройству учебных заведений с 1826 по 1835 гг. Он подготовил „Устав гимназий и училищ уездных и приходских“, „Общий устав императорских российских университетов“ и т. д. Средняя школа была представлена в виде классических гимназий, готовящих в университеты, и особых училищ, дававших прикладные знания, но без права дальнейшего поступления в университет. Действия правительства привели к увеличению числа учебных заведений в стране. Гимназий стало больше почти в два раза, а учащихся в них — в 2,5 раза. Университетский устав 1835 г. в вопросах автономии ограничивал права университетов по сравнению с Уставом 1804 г., но, вопреки устоявшемуся мнению, был гораздо либеральнее, чем такие же уставы в Германии или Франции. Русские студенты того времени или сами платили за обучение, и тогда были вольны выбирать работу после курса обучения, или учились за счёт государства, но после обучения должны были 6 лет отработать там, куда будут направлены. В 1828 г. в Петербурге был открыт Технологический институт, в 1834 г. в Киеве был образован университет Святого Владимира. Тогда же профессорами университетов стали широко практиковаться публичные лекции. В 1840 г. в некоторых университетах были открыты курсы по подготовке квалифицированных управленцев для промышленности. Но всё же были и негативные явления — после польского восстания местные учебные заведения, причастные к восстанию, были закрыты. Цензурный устав был принят 10 июня 1826 г. и лёг в основу цензурной реформы. Основные положения устава, получившего в обществе название „чугунный“, сводились к следующему: дать полезное (или безвредное) для блага отечества направление печати, живописи и т. п.; контролировать: 1) права и внутреннюю безопасность, 2) направления общественного мнения, 3) науку и воспитание юношества. Но устав действовал только два года и из-за своего неудобства в использовании в 1828 г. был заменён на новый».

«По словам министра народного просвещения [фамилия], образование — это „огонь, который не только светит, но и жжёт“. Реформа образования проводилась Комитетом по устройству учебных заведений с 1826 по 1835 гг. Он подготовил „Устав гимназий и училищ уездных и приходских“, „Общий устав императорских российских университетов“ и т. д. Средняя школа была представлена в виде классических гимназий, готовящих в университеты, и особых училищ, дававших прикладные знания, но без права дальнейшего поступления в университет. Действия правительства привели к увеличению числа учебных заведений в стране. Гимназий стало больше почти в два раза, а учащихся в них — в 2,5 раза. Университетский устав 1835 г. в вопросах автономии ограничивал права университетов по сравнению с Уставом 1804 г., но, вопреки устоявшемуся мнению, был гораздо либеральнее, чем такие же уставы в Германии или Франции. Русские студенты того времени или сами платили за обучение, и тогда были вольны выбирать работу после курса обучения, или учились за счёт государства, но после обучения должны были 6 лет отработать там, куда будут направлены. В 1828 г. в Петербурге был открыт Технологический институт, в 1834 г. в Киеве был образован университет Святого Владимира. Тогда же профессорами университетов стали широко практиковаться публичные лекции. В 1840 г. в некоторых университетах были открыты курсы по подготовке квалифицированных управленцев для промышленности. Но всё же были и негативные явления — после польского восстания местные учебные заведения, причастные к восстанию, были закрыты. Цензурный устав был принят 10 июня 1826 г. и лёг в основу цензурной реформы. Основные положения устава, получившего в обществе название „чугунный“, сводились к следующему: дать полезное (или безвредное) для блага отечества направление печати, живописи и т. п.; контролировать: 1) права и внутреннюю безопасность, 2) направления общественного мнения, 3) науку и воспитание юношества. Но устав действовал только два года и из-за своего неудобства в использовании в 1828 г. был заменён на новый».

«Мы сохранили в себе незапятнанными три коренных чувства, в которых семя и залог нашему будущему развитию. Мы сохранили наше древнее чувство религиозное. Крест христианский положил своё знамение на всём первоначальном нашем образовании, на всей русской жизни. Этим крестом благословила нас ещё древняя мать наша Русь и с ним отпустила нас в опасную дорогу Запада… Второе чувство, которым крепка Россия и обеспечено её будущее благоденствие, есть чувство её государственного единства, вынесенное нами также из всей нашей истории… У нас только Царь и народ составляют одно неразрывное целое, не терпящее никакой между ними преграды: эта связь утверждена на взаимном чувстве любви и веры и на бесконечной преданности народа царю своему… Третье коренное чувство наше есть сознание нашей народности и уверенность в том, что всякое образование может у нас тогда только пустить прочный корень, когда усвоится нашим народным чувством и скажется народною мыслию и словом… Тремя коренными чувствами крепка наша Русь и верно её будущее…»

«Мы сохранили в себе незапятнанными три коренных чувства, в которых семя и залог нашему будущему развитию. Мы сохранили наше древнее чувство религиозное. Крест христианский положил своё знамение на всём первоначальном нашем образовании, на всей русской жизни. Этим крестом благословила нас ещё древняя мать наша Русь и с ним отпустила нас в опасную дорогу Запада… Второе чувство, которым крепка Россия и обеспечено её будущее благоденствие, есть чувство её государственного единства, вынесенное нами также из всей нашей истории… У нас только Царь и народ составляют одно неразрывное целое, не терпящее никакой между ними преграды: эта связь утверждена на взаимном чувстве любви и веры и на бесконечной преданности народа царю своему… Третье коренное чувство наше есть сознание нашей народности и уверенность в том, что всякое образование может у нас тогда только пустить прочный корень, когда усвоится нашим народным чувством и скажется народною мыслию и словом… Тремя коренными чувствами крепка наша Русь и верно её будущее…»

«Известно, что с начала царствования Николая I так называемая реакция против переворота, произведённого Петром Великим… внезапно обнаружилась со всею полнотою и решительностью… <…> Русская история, — говорили русские новые мыслители, — не только заслуживает внимания народов, но она ещё есть для них единственная. Жизнь всех остальных народов померкнет и превратится в ничто сравнительно с жизнью русского народа, если внимательно, разумно и любовно её постигнуть. С самого первого происхождения Руси, и даже до него, в славянском племени лежали зародыши таких великих и благих начал, про которые никогда и не снилось народам Запада, постоянно целями и соображениями земными с путей добра и правды совращаемые и ввергаемые в пути порока, преступления или нечестия… <…> Европа… иного себе спасения, кроме России, не имеет… Но сама Россия в продолжение своего исторического существования не избегнула страшного нравственного несчастия… чуть её не низведшего до бедственного уровня Европы… Это страшное бедствие, этот неизмеримый удар был, как известно всякому, реформа Петра Великого, того государя, которого в непонятном ослеплении и в заблуждении, не чуждом преступления, столь продолжительное время считали великим преобразователем России и самым славным и полезным из русских властителей, но который, на самом-то деле, ничем иным не был, как злым гением русской земли, первоначальным изменником родным началам и родным верованиям… Как ни страшен был, однако же, удар и как ни велико извращение народной личности, отчаянного в положении России ничего нет… Чтобы всё пришло опять в прежнее положение, после которого, впрочем, и желать больше будет нечего, стоит только возвратиться к родным началам, к состоянию допетровскому».

«Известно, что с начала царствования Николая I так называемая реакция против переворота, произведённого Петром Великим… внезапно обнаружилась со всею полнотою и решительностью… <…> Русская история, — говорили русские новые мыслители, — не только заслуживает внимания народов, но она ещё есть для них единственная. Жизнь всех остальных народов померкнет и превратится в ничто сравнительно с жизнью русского народа, если внимательно, разумно и любовно её постигнуть. С самого первого происхождения Руси, и даже до него, в славянском племени лежали зародыши таких великих и благих начал, про которые никогда и не снилось народам Запада, постоянно целями и соображениями земными с путей добра и правды совращаемые и ввергаемые в пути порока, преступления или нечестия… <…> Европа… иного себе спасения, кроме России, не имеет… Но сама Россия в продолжение своего исторического существования не избегнула страшного нравственного несчастия… чуть её не низведшего до бедственного уровня Европы… Это страшное бедствие, этот неизмеримый удар был, как известно всякому, реформа Петра Великого, того государя, которого в непонятном ослеплении и в заблуждении, не чуждом преступления, столь продолжительное время считали великим преобразователем России и самым славным и полезным из русских властителей, но который, на самом-то деле, ничем иным не был, как злым гением русской земли, первоначальным изменником родным началам и родным верованиям… Как ни страшен был, однако же, удар и как ни велико извращение народной личности, отчаянного в положении России ничего нет… Чтобы всё пришло опять в прежнее положение, после которого, впрочем, и желать больше будет нечего, стоит только возвратиться к родным началам, к состоянию допетровскому».

«Нет сомнения, что крепостное право, в нынешнем его положении у нас, есть зло, для всех ощутительное и очевидное, но прикасаться к нему теперь было бы делом ещё более губительным. Покойный император [имя], в начале своего царствования, имел намерение дать крепостным людям свободу, но потом сам отклонился от своей мысли, как совершенно ещё преждевременной и невозможной в исполнении… <…> Но нельзя скрывать от себя, что теперь мысли уже не те, какие бывали прежде, и всякому благоразумному наблюдателю ясно, что нынешнее положение не может продолжиться навсегда. Причины этой перемены мыслей и чаще повторяющихся в последнее время беспокойств я не могу не отнести больше всего… к собственной неосторожности помещиков, которые дают своим крепостным несвойственное состоянию последних высшее воспитание, а через то, развивая в них новый круг понятий, делают их положение ещё более тягостным… к тому, что некоторые помещики — хотя, благодаря Богу, самое меньшее их число, забывая благородный долг, употребляют свою власть во зло, а дворянские предводители, как многие из них сами мне отзывались, к пресечению таких злоупотреблений не находят средств в законе, ничем почти не ограничивающем помещичьей власти. Но если нынешнее положение таково, что оно не может продолжиться, и если вместе с тем и решительные к прекращению его способы также невозможны без общего потрясения, то необходимо, по крайней мере, приготовить пути для постепенного перехода к другому порядку вещей и, не устрашаясь перед всякою переменою, хладнокровно обсудить её пользу и последствия. Не должно давать вольности, но должно проложить дорогу к переходному состоянию, а с ним связать ненарушимое охранение вотчинной собственности на землю. Я считаю это священною моею обязанностью и обязанностью тех, кто будет после меня, а средства, по моему мнению, вполне представляются в предложенном теперь Совету проекте указа. Он… не есть закон новый, а только последствие и, так сказать, развитие существующего сорок лет закона о свободных хлебопашцах».

«Нет сомнения, что крепостное право, в нынешнем его положении у нас, есть зло, для всех ощутительное и очевидное, но прикасаться к нему теперь было бы делом ещё более губительным. Покойный император [имя], в начале своего царствования, имел намерение дать крепостным людям свободу, но потом сам отклонился от своей мысли, как совершенно ещё преждевременной и невозможной в исполнении… <…> Но нельзя скрывать от себя, что теперь мысли уже не те, какие бывали прежде, и всякому благоразумному наблюдателю ясно, что нынешнее положение не может продолжиться навсегда. Причины этой перемены мыслей и чаще повторяющихся в последнее время беспокойств я не могу не отнести больше всего… к собственной неосторожности помещиков, которые дают своим крепостным несвойственное состоянию последних высшее воспитание, а через то, развивая в них новый круг понятий, делают их положение ещё более тягостным… к тому, что некоторые помещики — хотя, благодаря Богу, самое меньшее их число, забывая благородный долг, употребляют свою власть во зло, а дворянские предводители, как многие из них сами мне отзывались, к пресечению таких злоупотреблений не находят средств в законе, ничем почти не ограничивающем помещичьей власти. Но если нынешнее положение таково, что оно не может продолжиться, и если вместе с тем и решительные к прекращению его способы также невозможны без общего потрясения, то необходимо, по крайней мере, приготовить пути для постепенного перехода к другому порядку вещей и, не устрашаясь перед всякою переменою, хладнокровно обсудить её пользу и последствия. Не должно давать вольности, но должно проложить дорогу к переходному состоянию, а с ним связать ненарушимое охранение вотчинной собственности на землю. Я считаю это священною моею обязанностью и обязанностью тех, кто будет после меня, а средства, по моему мнению, вполне представляются в предложенном теперь Совету проекте указа. Он… не есть закон новый, а только последствие и, так сказать, развитие существующего сорок лет закона о свободных хлебопашцах».

«В то время в России не было никакой общественной жизни, никаких практических интересов, способных привлечь внимание мыслящих людей. Всякая внешняя деятельность была подавлена. Государственная служба представляла только рутинное восхождение по чиновной лестнице, где протекция оказывала всемогущее действие. Точно так же и общественная служба, лишённая всякого серьёзного содержания, была поприщем личного честолюбия и мелких интриг. В неё стремились люди, которых тщеславие удовлетворялось тем, что они на маленьком поприще играли маленькую роль. При таких условиях всё, что в России имело более возвышенные стремления, всё, что мыслило и чувствовало не заодно с толпою, всё это обращалось к теоретическим интересам, которые за отсутствием всякой практической деятельности открывали широкое поле для любознательности и труда. Однако и в этой области препятствия были громадные. При тогдашней цензуре немилосердно отсекалось всё, что могло бы показаться хотя отдалённым намёком на либеральный образ мыслей. Хотя, разумеется, и в университете не допускалась проповедь либеральных начал, однако под защитой просвещённого попечителя слово раздавалось свободнее, можно было, не касаясь животрепещущих вопросов, в широких чертах излагать историческое развитие человечества. И когда из стен аудитории это слово раздалось в поучение публики, то оно привлекло к себе всё, что было мыслящего и образованного в столице. Московский университет сделался центром всего умственного движения в России. Это был яркий свет, распространявший лучи свои повсюду, на который обращены были все взоры. В особенности кружок так называемых западников, людей, веровавших в науку и свободу, в который слились все прежние московские кружки, и философские, и политические, исключая славянофилов, собирался вокруг профессоров Московского университета».