История ЕГЭ - банк заданий - страница 545

«Мы означили главные действия нынешнего правительства и неудачу их. Если прибавим к сему частные ошибки министров в мерах государственного блага: постановления о соли, о суконных фабриках, о прогоне скота, имевшие столь много вредных следствий, всеобщее бесстрашие, основанное на мнении о кротости государя, равнодушие местных начальников ко всяким злоупотреблениям, грабёж в судах, наглое взяткобрательство капитан-исправников, председателей палатских, вице-губернаторов, а всего более самих губернаторов; наконец, беспокойные виды будущего, внешние опасности, — то удивительно ли, что общее мнение столь не благоприятствует правительству? <...> Главная ошибка законодателей сего царствования состоит в излишнем уважении форм государственной деятельности: от того — изобретение различных министерств, учреждение Совета и проч. Дела не лучше производятся — только в местах и чиновниками другого названия. Последуем иному правилу и скажем, что не формы, а люди важны. Пусть министерства и Совет существуют: они будут полезны, если в министерстве и в Совете увидим только мужей, знаменитых разумом и честью. Итак, первое наше доброе желание есть: да способствует Бог [императору] в счастливом избрании людей! Такое избрание, а не учреждение Сената с коллегиями ознаменовало величием царствование Петра во внутренних делах империи. Сей монарх имел страсть к способным людям, искал их в кельях монастырских и в тёмных каютах: там нашёл Феофана и Остермана, славных в нашей государственной истории. Обстоятельства иные и скромные, тихие свойства души отличают [нашего императора] от Петра, который везде был сам, со всеми говорил, всех слушал и брал на себя по одному слову, по одному взору решить достоинство человека; но да будет то же правило: искать людей! Кто имеет доверенность Государя, да замечает их вдали для самых первых мест».

«Мы означили главные действия нынешнего правительства и неудачу их. Если прибавим к сему частные ошибки министров в мерах государственного блага: постановления о соли, о суконных фабриках, о прогоне скота, имевшие столь много вредных следствий, всеобщее бесстрашие, основанное на мнении о кротости государя, равнодушие местных начальников ко всяким злоупотреблениям, грабёж в судах, наглое взяткобрательство капитан-исправников, председателей палатских, вице-губернаторов, а всего более самих губернаторов; наконец, беспокойные виды будущего, внешние опасности, — то удивительно ли, что общее мнение столь не благоприятствует правительству? <...> Главная ошибка законодателей сего царствования состоит в излишнем уважении форм государственной деятельности: от того — изобретение различных министерств, учреждение Совета и проч. Дела не лучше производятся — только в местах и чиновниками другого названия. Последуем иному правилу и скажем, что не формы, а люди важны. Пусть министерства и Совет существуют: они будут полезны, если в министерстве и в Совете увидим только мужей, знаменитых разумом и честью. Итак, первое наше доброе желание есть: да способствует Бог [императору] в счастливом избрании людей! Такое избрание, а не учреждение Сената с коллегиями ознаменовало величием царствование Петра во внутренних делах империи. Сей монарх имел страсть к способным людям, искал их в кельях монастырских и в тёмных каютах: там нашёл Феофана и Остермана, славных в нашей государственной истории. Обстоятельства иные и скромные, тихие свойства души отличают [нашего императора] от Петра, который везде был сам, со всеми говорил, всех слушал и брал на себя по одному слову, по одному взору решить достоинство человека; но да будет то же правило: искать людей! Кто имеет доверенность Государя, да замечает их вдали для самых первых мест».

«Кутузов представлял государю, что как Наполеонова армия ещё не вся собралась и гораздо слабее австро-российской, то и должно воспользоваться и атаковать немедленно, но государь сказал, что он дал слово гвардии без неё не сражаться; когда же гвардия присоединилась, то уже армия Наполеона была в превосходных силах, почему Кутузов представлял, чтобы ретироваться к подходящим корпусам Эссена и Беннингсена и, соединившись с ними, тогда дать баталию. Государь сказал ему: „Видно, это не бегущих турок и поляков поражать, а здесь ваше мужество притупляется“. „Государь, — сказал Кутузов, — извольте сами располагать атакою, а что я не трус, вы сами изволите усмотреть, что я буду сражаться как солдат, а как генерал я отказываюсь“. <...> 20 ноября была несчастная и постыдная [… ] баталия, где наши войска претерпели сильное поражение… Можно приписать одной только политике Наполеона, что он не разбил русских наголову и дал свободу отступать. 23-го в местечке Галиче отдан был следующий приказ: „Истощённые силы [австрийского] двора, несчастия, постигшие оный, как же недостаток продовольствия, невзирая на сильное и храброе подкрепление российских войск, заставили [австрийского] императора на сих днях заключить с Франциею конвенцию, за которой должен вскоре последовать мир. Его императорское величество, пришед на помощь своему союзнику, не имел иной цели, как собственную оного защиту и отвращение опасности, угрожающей державе его; видя в настоящих обстоятельствах [пребывание] своих войск в австрийских пределах ненужное, [повелеваю], оставив оные, возвратиться в Россию“. Государь требовал от Кутузова рапорта о баталии […], но тот отвечал: „Вы сами распоряжались войсками, я не имел ни малейшего в том участия; я завишу от воли Вашего Величества, но честь моя дороже жизни“».

«Кутузов представлял государю, что как Наполеонова армия ещё не вся собралась и гораздо слабее австро-российской, то и должно воспользоваться и атаковать немедленно, но государь сказал, что он дал слово гвардии без неё не сражаться; когда же гвардия присоединилась, то уже армия Наполеона была в превосходных силах, почему Кутузов представлял, чтобы ретироваться к подходящим корпусам Эссена и Беннингсена и, соединившись с ними, тогда дать баталию. Государь сказал ему: „Видно, это не бегущих турок и поляков поражать, а здесь ваше мужество притупляется“. „Государь, — сказал Кутузов, — извольте сами располагать атакою, а что я не трус, вы сами изволите усмотреть, что я буду сражаться как солдат, а как генерал я отказываюсь“. <...> 20 ноября была несчастная и постыдная [… ] баталия, где наши войска претерпели сильное поражение… Можно приписать одной только политике Наполеона, что он не разбил русских наголову и дал свободу отступать. 23-го в местечке Галиче отдан был следующий приказ: „Истощённые силы [австрийского] двора, несчастия, постигшие оный, как же недостаток продовольствия, невзирая на сильное и храброе подкрепление российских войск, заставили [австрийского] императора на сих днях заключить с Франциею конвенцию, за которой должен вскоре последовать мир. Его императорское величество, пришед на помощь своему союзнику, не имел иной цели, как собственную оного защиту и отвращение опасности, угрожающей державе его; видя в настоящих обстоятельствах [пребывание] своих войск в австрийских пределах ненужное, [повелеваю], оставив оные, возвратиться в Россию“. Государь требовал от Кутузова рапорта о баталии […], но тот отвечал: „Вы сами распоряжались войсками, я не имел ни малейшего в том участия; я завишу от воли Вашего Величества, но честь моя дороже жизни“».

«Солдат роптал на беспрерывное отступление и в сражении надеется найти конец оному. Главнокомандующим М. Б. Барклаем-де-Толли был солдат недоволен и в главную вину ставил ему то, что он не русский». «…Войска российские, будучи расположены по обширным границам и провинциям своего государства, для соединения своих частей должны были отступать безостановочно. Малочисленность их против многолюдства неприятеля не позволяла и думать, чтобы вступить в явный бой на границах империи… В конце июля россияне достигают города Смоленска, и здесь воспоследовало благополучное соединение первой армии с второю под командою генерала от инфантерии князя Багратиона… Россияне, переправясь через реку Днепр, стали на возвышенном месте перед городом, с которого картина Смоленска была чрезвычайно трогательна, печальна и разительна; неприятель открыл сильную канонаду множества батарей по городу, пожар разлился по оному во всех почти улицах… Российские войска 7-го числа августа от развалин и пепла города Смоленска отступили и продолжали идти по дороге, ведущей к древней столице Москве, и неприятелю каждый шаг за ними был затруднителен и стоил крови».

«Солдат роптал на беспрерывное отступление и в сражении надеется найти конец оному. Главнокомандующим М. Б. Барклаем-де-Толли был солдат недоволен и в главную вину ставил ему то, что он не русский». «…Войска российские, будучи расположены по обширным границам и провинциям своего государства, для соединения своих частей должны были отступать безостановочно. Малочисленность их против многолюдства неприятеля не позволяла и думать, чтобы вступить в явный бой на границах империи… В конце июля россияне достигают города Смоленска, и здесь воспоследовало благополучное соединение первой армии с второю под командою генерала от инфантерии князя Багратиона… Россияне, переправясь через реку Днепр, стали на возвышенном месте перед городом, с которого картина Смоленска была чрезвычайно трогательна, печальна и разительна; неприятель открыл сильную канонаду множества батарей по городу, пожар разлился по оному во всех почти улицах… Российские войска 7-го числа августа от развалин и пепла города Смоленска отступили и продолжали идти по дороге, ведущей к древней столице Москве, и неприятелю каждый шаг за ними был затруднителен и стоил крови».

«На другой день оной битвы россияне, не имея достаточных сил, чем бы могли довершить поражение врагов, отступили также 7 вёрст к городу Можайску… Одни говорили, будет ещё кровопролитное сражение, другие утверждали, что Москва будет оставлена неприятелю. Наконец войска с вечера тронулись со своей позиции, и ночью начали проходить Москву, и нашли уже оставленную пустынею. При дальнейших отступлениях был несколько дней кряду виден русским воинам столб густого дыму… что происходило от беспрестанных пожаров в оной. Россияне ощущали какое-то уныние в это время; хотя Москва не составляла их целого Отечества, но была некогда столицей! Потом русские войска сделали крутой поворот с Рязанской дороги к Подольску, где остановились на несколько дней для отдыху… Такая продолжительная ретирада отвлекла неприятеля от всех выгод в его армии и послужила ему гибелью… он впал в приготовленные ему сети, из которых он не выпутается… От сего места [русская] армия уже не отступала, а прошла на Красную Пахру, Вороново, на старую Калужскую дорогу и остановилась под Тарутиным, во фланг неприятелю и почти в тыл в боевой позиции. Неприятель, занявший Москву, хотел забыть войну, ибо и от Наполеона так войскам своим было объявлено, и французы мечтали, что Россия покорится, и спокойно смотрели на ужасное истребление города пожарами. Неприятель, однако, выслал свой авангард вслед за войсками российскими по Рязанской дороге; оные, пройдя поворот к Подольску, утратили из виду российскую армию, приписав сие ещё скорому и быстрому отступлению; прибавя ещё скорее марш вперёд, чтобы догнать россиян, узнают, что армии их впереди нет; поворотя назад, к удивлению их, открывают, что войска российские в тылу их стоят спокойно».

«На другой день оной битвы россияне, не имея достаточных сил, чем бы могли довершить поражение врагов, отступили также 7 вёрст к городу Можайску… Одни говорили, будет ещё кровопролитное сражение, другие утверждали, что Москва будет оставлена неприятелю. Наконец войска с вечера тронулись со своей позиции, и ночью начали проходить Москву, и нашли уже оставленную пустынею. При дальнейших отступлениях был несколько дней кряду виден русским воинам столб густого дыму… что происходило от беспрестанных пожаров в оной. Россияне ощущали какое-то уныние в это время; хотя Москва не составляла их целого Отечества, но была некогда столицей! Потом русские войска сделали крутой поворот с Рязанской дороги к Подольску, где остановились на несколько дней для отдыху… Такая продолжительная ретирада отвлекла неприятеля от всех выгод в его армии и послужила ему гибелью… он впал в приготовленные ему сети, из которых он не выпутается… От сего места [русская] армия уже не отступала, а прошла на Красную Пахру, Вороново, на старую Калужскую дорогу и остановилась под Тарутиным, во фланг неприятелю и почти в тыл в боевой позиции. Неприятель, занявший Москву, хотел забыть войну, ибо и от Наполеона так войскам своим было объявлено, и французы мечтали, что Россия покорится, и спокойно смотрели на ужасное истребление города пожарами. Неприятель, однако, выслал свой авангард вслед за войсками российскими по Рязанской дороге; оные, пройдя поворот к Подольску, утратили из виду российскую армию, приписав сие ещё скорому и быстрому отступлению; прибавя ещё скорее марш вперёд, чтобы догнать россиян, узнают, что армии их впереди нет; поворотя назад, к удивлению их, открывают, что войска российские в тылу их стоят спокойно».

«Марш-манёвр главных сил русской армии прикрывался сильным арьергардом, в задачу которого входило не только обеспечение планомерного и безопасного движения войск, но и дезориентация противника, для чего часть войск арьергарда должна была совершать движение в ложном направлении, увлекая за собой неприятельские отряды. Кутузов приказал командовавшему арьергардом генералу Милорадовичу направить казаков по Рязанской дороге для „фальшивого движения“. Войска арьергарда успешно выполнили эту задачу, а также установили направление движения и численность наполеоновских войск. Несмотря на то, что Наполеон разослал по всем дорогам отряды, чтобы установить направление движения главных сил русской армии, ему так и не удалось это сделать… <…> Наполеон не знал, где находятся Кутузов и его армия. В военной истории нет, пожалуй, подобного примера, когда бы почти 100-тысячное войско могло бы „исчезнуть“ на глазах у противника. В умении оторваться от французской армии, ввести её в заблуждение, в способности замаскировать истинное направление движения войск, совершить столь искусно фланговый марш-манёвр — одна из крупнейших заслуг русского командования. Завершив манёвр, русская армия прикрыла Калугу, где были сосредоточены огромные военные запасы, Тулу с её оружейным заводом. В результате выхода русской армии в район Тарутино открывалась возможность прямого сообщения с южными областями России, которые могли питать армию людским пополнением… и всеми видами снабжения».

«Марш-манёвр главных сил русской армии прикрывался сильным арьергардом, в задачу которого входило не только обеспечение планомерного и безопасного движения войск, но и дезориентация противника, для чего часть войск арьергарда должна была совершать движение в ложном направлении, увлекая за собой неприятельские отряды. Кутузов приказал командовавшему арьергардом генералу Милорадовичу направить казаков по Рязанской дороге для „фальшивого движения“. Войска арьергарда успешно выполнили эту задачу, а также установили направление движения и численность наполеоновских войск. Несмотря на то, что Наполеон разослал по всем дорогам отряды, чтобы установить направление движения главных сил русской армии, ему так и не удалось это сделать… <…> Наполеон не знал, где находятся Кутузов и его армия. В военной истории нет, пожалуй, подобного примера, когда бы почти 100-тысячное войско могло бы „исчезнуть“ на глазах у противника. В умении оторваться от французской армии, ввести её в заблуждение, в способности замаскировать истинное направление движения войск, совершить столь искусно фланговый марш-манёвр — одна из крупнейших заслуг русского командования. Завершив манёвр, русская армия прикрыла Калугу, где были сосредоточены огромные военные запасы, Тулу с её оружейным заводом. В результате выхода русской армии в район Тарутино открывалась возможность прямого сообщения с южными областями России, которые могли питать армию людским пополнением… и всеми видами снабжения».