История ЕГЭ - банк заданий - страница 544

«Судьба Екатерины доказала, что человеческая воля, желание могут стать не менее реальным и могучим фактором истории, чем десятки многопушечных кораблей и тысячи солдат. Императрица Екатерина создала-таки себе славу, ставшую ей мощным оружием, как тот военный корабль, который назывался «Слава Екатерины»… Французский дипломат Корберон писал в своём донесении, что слава, которую создала себе императрица, её решительный характер, её способности и удача заменяют ей искусных государственных людей и опытных генералов. …императрица вошла в историю России как выдающийся государственный деятель, и эпоха её царствования стала временем грандиозных реформ и издания важнейших законодательных актов… Перед ней были реальные цели укрепления самодержавия, проведения необходимых военной, административной и сословной реформ. Она осуществляла их в едином ключе, с одной генеральной идеей — максимально способствовать развитию и совершенствованию того «регулярного» государства, основы которого заложил ещё Пётр Великий. Законодательные акты Екатерины надолго пережили её и вместе с основными законами Петра Великого стали на долгие десятилетия основой российской государственности. Собственно, о таком выводе историка и мечтала, вероятно, честолюбивая царица-законодательница.

«Судьба Екатерины доказала, что человеческая воля, желание могут стать не менее реальным и могучим фактором истории, чем десятки многопушечных кораблей и тысячи солдат. Императрица Екатерина создала-таки себе славу, ставшую ей мощным оружием, как тот военный корабль, который назывался «Слава Екатерины»… Французский дипломат Корберон писал в своём донесении, что слава, которую создала себе императрица, её решительный характер, её способности и удача заменяют ей искусных государственных людей и опытных генералов. …императрица вошла в историю России как выдающийся государственный деятель, и эпоха её царствования стала временем грандиозных реформ и издания важнейших законодательных актов… Перед ней были реальные цели укрепления самодержавия, проведения необходимых военной, административной и сословной реформ. Она осуществляла их в едином ключе, с одной генеральной идеей — максимально способствовать развитию и совершенствованию того «регулярного» государства, основы которого заложил ещё Пётр Великий. Законодательные акты Екатерины надолго пережили её и вместе с основными законами Петра Великого стали на долгие десятилетия основой российской государственности. Собственно, о таком выводе историка и мечтала, вероятно, честолюбивая царица-законодательница.

«С удовольствием… я удовлетворю вашу любознательность по отношению к Пугачёву; это будет мне тем удобнее сделать, что вот уже месяц, как он схвачен, или, выражаясь вернее, связан и скручен своими собственными же людьми в необитаемой степи между Волгой и Яиком, куда он был загнан посланными против него со всех сторон войсками. Лишённые припасов и средств для продовольствия, товарищи его, возмущённые сверх того ещё жестокостями, им творимыми, и в надежде заслужить прощение, выдали его коменданту Яицкой крепости, который и отправил его оттуда в Симбирск к генералу графу Панину. В настоящее время он в дороге, на пути к Москве. Когда его привели к графу Панину, он совершенно наивно признался на первом же допросе, что он донской казак, назвал место своего рождения, сказал, что женат на дочери донского казака, что у него трое детей… и пр. Так как у генерала Панина в войске немало донских казаков… то всё сказанное было тотчас же проверено через земляков Пугачёва. До сих пор нет ни малейших данных предполагать, чтоб он был орудием какой-либо державы или чтобы он следовал чьему-либо вдохновению. Приходится предполагать, что Пугачёв сам хозяин-разбойник, а не лакей какой-нибудь живой души. После Тамерлана, я думаю, едва ли найдётся кто-либо другой, кто более истребил рода человеческого. Он вешал без пощады и всякого суда всех лиц дворянского рода: мужчин, женщин и детей, всех офицеров, всех солдат, какие ему только попадали в руки… Но что покажет вам хорошо, как далеко может обольщаться человек, — это то, что он осмеливается ещё питать кое-какие надежды. Он воображает, что ввиду его отваги я могу его помиловать и что свои прошлые преступления он мог бы загладить своими будущими услугами. Рассуждение его могло бы оказаться правильным, и я могла бы простить его, если б содеянное им оскорбляло меня одну; но дело это — дело, затрагивающее государство, у которого свои законы».

«С удовольствием… я удовлетворю вашу любознательность по отношению к Пугачёву; это будет мне тем удобнее сделать, что вот уже месяц, как он схвачен, или, выражаясь вернее, связан и скручен своими собственными же людьми в необитаемой степи между Волгой и Яиком, куда он был загнан посланными против него со всех сторон войсками. Лишённые припасов и средств для продовольствия, товарищи его, возмущённые сверх того ещё жестокостями, им творимыми, и в надежде заслужить прощение, выдали его коменданту Яицкой крепости, который и отправил его оттуда в Симбирск к генералу графу Панину. В настоящее время он в дороге, на пути к Москве. Когда его привели к графу Панину, он совершенно наивно признался на первом же допросе, что он донской казак, назвал место своего рождения, сказал, что женат на дочери донского казака, что у него трое детей… и пр. Так как у генерала Панина в войске немало донских казаков… то всё сказанное было тотчас же проверено через земляков Пугачёва. До сих пор нет ни малейших данных предполагать, чтоб он был орудием какой-либо державы или чтобы он следовал чьему-либо вдохновению. Приходится предполагать, что Пугачёв сам хозяин-разбойник, а не лакей какой-нибудь живой души. После Тамерлана, я думаю, едва ли найдётся кто-либо другой, кто более истребил рода человеческого. Он вешал без пощады и всякого суда всех лиц дворянского рода: мужчин, женщин и детей, всех офицеров, всех солдат, какие ему только попадали в руки… Но что покажет вам хорошо, как далеко может обольщаться человек, — это то, что он осмеливается ещё питать кое-какие надежды. Он воображает, что ввиду его отваги я могу его помиловать и что свои прошлые преступления он мог бы загладить своими будущими услугами. Рассуждение его могло бы оказаться правильным, и я могла бы простить его, если б содеянное им оскорбляло меня одну; но дело это — дело, затрагивающее государство, у которого свои законы».

«Жалуем сим именным указом… всех, находившихся прежде в крестьянстве, в подданстве помещиков, быть верноподданными собственной нашей короны рабами, и награждаем вольностью и свободою и вечно казаками, не требуя рекрутских наборов, подушных и прочих денежных податей… <…> повелеваем сим… указом: кои прежде были дворяне в своих поместьях и вотчинах — оных противников нашей власти и возмутителей империи и разорителей крестьян, всячески стараясь ловить, казнить и вешать и поступать равным образом так, как они, не имея в себе ни малейшего христианства, чинили с вами, крестьянами. По истреблении которых противников, злодеев-дворян всякой может восчувствовать тишину и спокойную жизнь…»

«Жалуем сим именным указом… всех, находившихся прежде в крестьянстве, в подданстве помещиков, быть верноподданными собственной нашей короны рабами, и награждаем вольностью и свободою и вечно казаками, не требуя рекрутских наборов, подушных и прочих денежных податей… <…> повелеваем сим… указом: кои прежде были дворяне в своих поместьях и вотчинах — оных противников нашей власти и возмутителей империи и разорителей крестьян, всячески стараясь ловить, казнить и вешать и поступать равным образом так, как они, не имея в себе ни малейшего христианства, чинили с вами, крестьянами. По истреблении которых противников, злодеев-дворян всякой может восчувствовать тишину и спокойную жизнь…»

«Мы, Павел, наследник, цесаревич и великий князь, и мы, супруга его, Мария, великая княгиня… по зрелом рассуждении и со спокойным духом постановили сей Акт наш общий, который по любви к отечеству избираем наследником, по праву естественному, после смерти моей, Павла, сына нашего большего, Александра, а по нём всё его мужское поколение. По пресечении сего мужского поколения наследство переходит в род второго моего сына… По пресечении последнего мужского поколения сыновей моих наследство остаётся в сём роде, но в женском поколении последнее царствовавшего, как в ближайшем престолу, дабы избегнуть затруднений при переходе от рода в род, в котором следовать тому же порядку, предпочитая мужское лицо женскому; однако здесь приметить надлежит единожды навсегда, что не теряет никогда права то женское лицо, от которого право непосредственно пришло… <…> Положив правила наследства, должен объяснить причины оных. Они суть следующие: дабы государство не было без наследника. Дабы наследник был назначен всегда законом самим. Дабы не было ни малейшего сомнения, кому наследовать. Дабы сохранить право…»

«Мы, Павел, наследник, цесаревич и великий князь, и мы, супруга его, Мария, великая княгиня… по зрелом рассуждении и со спокойным духом постановили сей Акт наш общий, который по любви к отечеству избираем наследником, по праву естественному, после смерти моей, Павла, сына нашего большего, Александра, а по нём всё его мужское поколение. По пресечении сего мужского поколения наследство переходит в род второго моего сына… По пресечении последнего мужского поколения сыновей моих наследство остаётся в сём роде, но в женском поколении последнее царствовавшего, как в ближайшем престолу, дабы избегнуть затруднений при переходе от рода в род, в котором следовать тому же порядку, предпочитая мужское лицо женскому; однако здесь приметить надлежит единожды навсегда, что не теряет никогда права то женское лицо, от которого право непосредственно пришло… <…> Положив правила наследства, должен объяснить причины оных. Они суть следующие: дабы государство не было без наследника. Дабы наследник был назначен всегда законом самим. Дабы не было ни малейшего сомнения, кому наследовать. Дабы сохранить право…»

«Двадцать пять лет мы, невинные и неподлые, жили мирно, не боясь ни Тайной канцелярии, ни Сибири: скажем ему спасибо. Могущество России также при нём не упало. В душе его было что-то ангельское. Если он, как человек, не был лучше всех нас, то и мы вместе не лучше его. Кто умел так прощать и не мстить за личные оскорбления? Любя Россию, желаю, чтобы будущие государи её уподобились ему в великодушии и во многих прекрасных свойствах».

«Двадцать пять лет мы, невинные и неподлые, жили мирно, не боясь ни Тайной канцелярии, ни Сибири: скажем ему спасибо. Могущество России также при нём не упало. В душе его было что-то ангельское. Если он, как человек, не был лучше всех нас, то и мы вместе не лучше его. Кто умел так прощать и не мстить за личные оскорбления? Любя Россию, желаю, чтобы будущие государи её уподобились ему в великодушии и во многих прекрасных свойствах».