История ЕГЭ - банк заданий - страница 594

«Постоянное ожидание передела, при котором не только участок земли, но и сама величина его должны измениться, лишает хозяев энергии и стремления упрочить своё хозяйство, почему в конце концов хозяин-собственник приобретает тип временного арендатора, старающегося взять из земли всё, ничего ей не возвращая. Имея землю в общем владении, крестьяне-общинники являются опасными соседями частных собственников, особенно мелких, так как во всяких случаях спора с ними склонны осуществлять скопом воображаемые свои права. Вообще при общинном землевладении чувство собственности в крестьянской среде с каждым новым поколением и переделом несомненно слабеет, а потому и уважение к чужой собственности всё уменьшается. Но главная угроза такого коллективного землепользования заключается в том, что постоянные переделы принадлежащей обществу земли поддерживают в крестьянах, несмотря на все уверения властей, опасные убеждения в возможности для них в будущем переделов и вне крестьянского надела».

«Немного дней тому назад Манифестом Нашим оповестили Мы русский народ о войне, объявленной Нам Германией. Ныне Австро-Венгрия, первая зачинщица мировой смуты, обнажившая посреди глубокого мира меч против слабейшей Сербии, сбросила с себя личину и объявила войну не раз спасавшей её России… <…> Видит Господь, что не ради воинственных замыслов или суетной мирской славы подняли Мы оружие, но, ограждая достоинство и безопасность Богом хранимой Нашей Империи, боремся за правое дело. В предстоящей войне народов Мы не одни: вместе с Нами встали доблестные союзники Наши, также вынужденные прибегнуть к силе оружия, дабы устранить наконец вечную угрозу германских держав общему миру и спокойствию».

«Немного дней тому назад Манифестом Нашим оповестили Мы русский народ о войне, объявленной Нам Германией. Ныне Австро-Венгрия, первая зачинщица мировой смуты, обнажившая посреди глубокого мира меч против слабейшей Сербии, сбросила с себя личину и объявила войну не раз спасавшей её России… <…> Видит Господь, что не ради воинственных замыслов или суетной мирской славы подняли Мы оружие, но, ограждая достоинство и безопасность Богом хранимой Нашей Империи, боремся за правое дело. В предстоящей войне народов Мы не одни: вместе с Нами встали доблестные союзники Наши, также вынужденные прибегнуть к силе оружия, дабы устранить наконец вечную угрозу германских держав общему миру и спокойствию».

«Какая, господа, разница, теперь, на 27-м месяце войны, разница, которую особенно замечаю я, проведший несколько месяцев этого времени за границей. Мы теперь перед новыми трудностями, и трудности эти не менее сложны и серьёзны, не менее глубоки, чем те, перед которыми мы стояли весной прошлого года. Правительству понадобились героические средства для того, чтобы бороться с общим расстройством народного хозяйства. Мы сами те же, что прежде. Мы те же на 27-м месяце войны, какими были на 10-м и какими были на первом. Мы по-прежнему стремимся к полной победе, по-прежнему готовы нести необходимые жертвы и по-прежнему хотим поддерживать национальное единение. Но я скажу открыто: есть разница в положении. Мы потеряли веру в то, что эта власть может нас привести к победе… (голоса: „Верно“), ибо по отношению к этой власти и попытки исправления, и попытки улучшения, которые мы тут предпринимали, не оказались удачными. <…> Когда вы целый год ждёте выступления Румынии, настаиваете на этом выступлении, а в решительную минуту у вас не оказывается ни войск, ни возможности быстро подвозить их по единственной узкоколейной дороге, и, таким образом, вы ещё раз упускаете благоприятный момент нанести решительный удар на Балканах, — как вы назовёте это: глупостью или изменой? (голоса слева: „Одно и то же“). Когда, вопреки нашим неоднократным настаиваниям… намеренно тормозится дело, и попытка умного и честного министра решить, хотя бы в последнюю минуту, вопрос в благоприятном смысле кончается уходом этого министра и новой отсрочкой, а враг наш наконец пользуется нашим промедлением, — то это: глупость или измена? (голоса слева: „Измена“). Выбирайте любое. Последствия те же».

«Какая, господа, разница, теперь, на 27-м месяце войны, разница, которую особенно замечаю я, проведший несколько месяцев этого времени за границей. Мы теперь перед новыми трудностями, и трудности эти не менее сложны и серьёзны, не менее глубоки, чем те, перед которыми мы стояли весной прошлого года. Правительству понадобились героические средства для того, чтобы бороться с общим расстройством народного хозяйства. Мы сами те же, что прежде. Мы те же на 27-м месяце войны, какими были на 10-м и какими были на первом. Мы по-прежнему стремимся к полной победе, по-прежнему готовы нести необходимые жертвы и по-прежнему хотим поддерживать национальное единение. Но я скажу открыто: есть разница в положении. Мы потеряли веру в то, что эта власть может нас привести к победе… (голоса: „Верно“), ибо по отношению к этой власти и попытки исправления, и попытки улучшения, которые мы тут предпринимали, не оказались удачными. <…> Когда вы целый год ждёте выступления Румынии, настаиваете на этом выступлении, а в решительную минуту у вас не оказывается ни войск, ни возможности быстро подвозить их по единственной узкоколейной дороге, и, таким образом, вы ещё раз упускаете благоприятный момент нанести решительный удар на Балканах, — как вы назовёте это: глупостью или изменой? (голоса слева: „Одно и то же“). Когда, вопреки нашим неоднократным настаиваниям… намеренно тормозится дело, и попытка умного и честного министра решить, хотя бы в последнюю минуту, вопрос в благоприятном смысле кончается уходом этого министра и новой отсрочкой, а враг наш наконец пользуется нашим промедлением, — то это: глупость или измена? (голоса слева: „Измена“). Выбирайте любое. Последствия те же».

«Левые французские художники были воспитаны на революциях. В России же революционная энергия скапливалась в течение тех же десятилетий и не получала выхода. Она прорвалась без традиций и даже иногда в ущерб непосредственным интересам искусства. В том-то и особенность „левого художественного движения“ в России, что оно было одновременно движением культурно-бытовым, политическим и художественным; восстания в тылу против быта и мёртвых культурных навыков, восстания на улицах и площадях — против застаревшего режима… Всё это — род революционного темперамента: явление общественное, даже бытовое — „пощёчина общественному вкусу“: эстетизму и мещанству, догматизму и рационализму… Вожди ещё не определились; только Хлебников выделился рано и тогда же был провозглашён „королём поэтов“… Шло целое поколение, требуя немедленной сдачи и приводя в отчаяние растерявшихся приставов и цензоров. Годы были молодые и дерзкие; твердыни девятнадцатого века явно устарели; „старому миру“ нечем было остановить этой весёлой атаки… Не только в жестах, в интонациях, в глазах, но в самом теле этих людей — готовность повернуть мир кочергой… В „Венере“ Ларионова, в контррельефе Татлина, в аналитике Филонова, даже в пресловутом квадрате Малевича больше революции… Придёт время, снова начнут восхищаться и завидовать этой судьбе. И не поймут, как могло случиться, что этим людям не было дано возможности работать… им приходилось подымать целину лопатой и со всех концов сразу».

«Левые французские художники были воспитаны на революциях. В России же революционная энергия скапливалась в течение тех же десятилетий и не получала выхода. Она прорвалась без традиций и даже иногда в ущерб непосредственным интересам искусства. В том-то и особенность „левого художественного движения“ в России, что оно было одновременно движением культурно-бытовым, политическим и художественным; восстания в тылу против быта и мёртвых культурных навыков, восстания на улицах и площадях — против застаревшего режима… Всё это — род революционного темперамента: явление общественное, даже бытовое — „пощёчина общественному вкусу“: эстетизму и мещанству, догматизму и рационализму… Вожди ещё не определились; только Хлебников выделился рано и тогда же был провозглашён „королём поэтов“… Шло целое поколение, требуя немедленной сдачи и приводя в отчаяние растерявшихся приставов и цензоров. Годы были молодые и дерзкие; твердыни девятнадцатого века явно устарели; „старому миру“ нечем было остановить этой весёлой атаки… Не только в жестах, в интонациях, в глазах, но в самом теле этих людей — готовность повернуть мир кочергой… В „Венере“ Ларионова, в контррельефе Татлина, в аналитике Филонова, даже в пресловутом квадрате Малевича больше революции… Придёт время, снова начнут восхищаться и завидовать этой судьбе. И не поймут, как могло случиться, что этим людям не было дано возможности работать… им приходилось подымать целину лопатой и со всех концов сразу».

«Финансы расстроены, товарообмен нарушен, производительность страны — на громадную убыль… пути сообщения — в полном расстройстве… двоевластие (Ставка и министерство) на железных дорогах привело к ужасающим беспорядкам… …Наборы обезлюдели деревню, остановили землеобрабатывающую промышленность, ощутился громадный недостаток рабочей силы, пополнялось это пленными и наёмным трудом персов и китайцев. …Общий урожай в России… превышал потребность войска и населения, между тем, система запретов вывоза — сложная, многоэтажная, реквизиции, коими злоупотребляли, и расстройство вывоза создали местами голод, дороговизну товаров и общее недовольство… …Многим казалось, что только деревня богата, но товара в деревню не шло, и деревня своего хлеба не выпускала… Таксы развили продажу из-под полы, получилось мародёрство… Армия устала, недостатки всего понизили её дух, а это не ведёт к победе…»

«Финансы расстроены, товарообмен нарушен, производительность страны — на громадную убыль… пути сообщения — в полном расстройстве… двоевластие (Ставка и министерство) на железных дорогах привело к ужасающим беспорядкам… …Наборы обезлюдели деревню, остановили землеобрабатывающую промышленность, ощутился громадный недостаток рабочей силы, пополнялось это пленными и наёмным трудом персов и китайцев. …Общий урожай в России… превышал потребность войска и населения, между тем, система запретов вывоза — сложная, многоэтажная, реквизиции, коими злоупотребляли, и расстройство вывоза создали местами голод, дороговизну товаров и общее недовольство… …Многим казалось, что только деревня богата, но товара в деревню не шло, и деревня своего хлеба не выпускала… Таксы развили продажу из-под полы, получилось мародёрство… Армия устала, недостатки всего понизили её дух, а это не ведёт к победе…»

«К исходу дня 27 февраля весь Петроград был в руках восставших войск. Прежняя государственная машина прекратила работу… В Думе мы к тому времени учредили центральный орган для осуществления контроля над действиями войск и восставших. Временами стихия толпы принимала столь мощный размах, что, казалось, вот-вот захлестнёт всех нас, но мало-помалу напор её стихал, давая нам несколько минут передышки. Снаружи [Таврический дворец] более напоминал военный лагерь, нежели законодательный орган. …Мы были вынуждены дожидаться ночи, когда рассеялись толпы людей и опустели залы и коридоры. Наступила тишина, и в комнатах Временного комитета начались бесконечные дискуссии, конференции, страстные споры. Там, в ночной тиши, мы приступили к созданию контуров новой России… Благословен человек, которому выпадает на долю пережить роковые поворотные годы в мировой истории, ибо он получает возможность заглянуть вглубь истории человечества, стать свидетелем того, как разрушается мир, мир старый, и возникает новый. То был исторический момент, породивший [новую Россию], которая заняла место России, осквернённой и загаженной Распутиным и ненавистной всем монархией. Непопулярные чиновные лица были буквально сметены со своих постов, многие из них убиты и ранены. Рабочие на заводах, прекратив работу, принялись устранять неугодных им управляющих и инженеров, вывозя их на тачках за пределы предприятий. В некоторых районах крестьяне… стали на свой лад решать аграрный вопрос, изгоняя помещиков и захватывая их земли… …После трёх лет войны до предела уставшие на фронте солдаты отказывались подчиняться своим офицерам и продолжать войну с врагом».