История ЕГЭ - банк заданий - страница 567

«Вполне определённо начиналось формирование образа нового противника (взамен нацизма, поверженного и признавшего своё поражение). В марте… этот процесс получил мощный импульс. Сначала образ былой жестокости на пропагандистском уровне продемонстрировал Черчилль в Фултоне, а затем Сталин в ответах иностранным корреспондентам. Первый говорил о „железном занавесе“, контроле Москвы, о политическом режиме в СССР и ряде других стран, где не соблюдаются принципы демократии. Второй, не стесняясь в выражениях, приравнивал недавнего союзника к поджигателям войны, заявлял, что он призывает к нападению на СССР».

«Вполне определённо начиналось формирование образа нового противника (взамен нацизма, поверженного и признавшего своё поражение). В марте… этот процесс получил мощный импульс. Сначала образ былой жестокости на пропагандистском уровне продемонстрировал Черчилль в Фултоне, а затем Сталин в ответах иностранным корреспондентам. Первый говорил о „железном занавесе“, контроле Москвы, о политическом режиме в СССР и ряде других стран, где не соблюдаются принципы демократии. Второй, не стесняясь в выражениях, приравнивал недавнего союзника к поджигателям войны, заявлял, что он призывает к нападению на СССР».

«Если проанализировать практику руководства партией и страной со стороны [фамилия], вдуматься во всё то, что было допущено [фамилия], убеждаешься в справедливости опасений Ленина. Те отрицательные черты [фамилия], которые при Ленине проступали только в зародышевом виде, развились в последние годы в тяжкие злоупотребления властью со стороны [фамилия], что причинило неисчислимый ущерб нашей партии. Мы должны серьёзно разобрать и правильно проанализировать этот вопрос для того, чтобы исключить всякую возможность повторения даже какого-либо подобия того, что имело место при жизни [фамилия], который проявлял полную нетерпимость к коллективности в руководстве и работе, допускал грубое насилие над всем, что не только противоречило ему, но казалось ему, при его капризности и деспотичности, противоречащим его установкам. Он действовал не путём убеждения, разъяснения, кропотливой работы с людьми, а путём навязывания своих установок, путём требования безоговорочного подчинения его мнению. Тот, кто сопротивлялся этому или старался доказывать свою точку зрения, свою правоту, был обречён на исключение из руководящего коллектива с последующим моральным и физическим уничтожением. Это особенно проявилось в период после XVII съезда партии, когда жертвами деспотизма [фамилия] оказались многие честные, преданные делу коммунизма, выдающиеся деятели партии и рядовые работники партии… [Фамилия] ввёл понятие «враг народа». <…> Это понятие «враг народа» по существу уже снимало, исключало возможность какой-либо идейной борьбы или выражения своего мнения по тем или иным вопросам даже практического значения. Основным и, по сути дела, единственным доказательством вины делалось, вопреки всем нормам современной юридической науки, «признание» самого обвиняемого, причём это «признание», как показала затем проверка, получалось путём физических мер воздействия на обвиняемого».

«Если проанализировать практику руководства партией и страной со стороны [фамилия], вдуматься во всё то, что было допущено [фамилия], убеждаешься в справедливости опасений Ленина. Те отрицательные черты [фамилия], которые при Ленине проступали только в зародышевом виде, развились в последние годы в тяжкие злоупотребления властью со стороны [фамилия], что причинило неисчислимый ущерб нашей партии. Мы должны серьёзно разобрать и правильно проанализировать этот вопрос для того, чтобы исключить всякую возможность повторения даже какого-либо подобия того, что имело место при жизни [фамилия], который проявлял полную нетерпимость к коллективности в руководстве и работе, допускал грубое насилие над всем, что не только противоречило ему, но казалось ему, при его капризности и деспотичности, противоречащим его установкам. Он действовал не путём убеждения, разъяснения, кропотливой работы с людьми, а путём навязывания своих установок, путём требования безоговорочного подчинения его мнению. Тот, кто сопротивлялся этому или старался доказывать свою точку зрения, свою правоту, был обречён на исключение из руководящего коллектива с последующим моральным и физическим уничтожением. Это особенно проявилось в период после XVII съезда партии, когда жертвами деспотизма [фамилия] оказались многие честные, преданные делу коммунизма, выдающиеся деятели партии и рядовые работники партии… [Фамилия] ввёл понятие «враг народа». <…> Это понятие «враг народа» по существу уже снимало, исключало возможность какой-либо идейной борьбы или выражения своего мнения по тем или иным вопросам даже практического значения. Основным и, по сути дела, единственным доказательством вины делалось, вопреки всем нормам современной юридической науки, «признание» самого обвиняемого, причём это «признание», как показала затем проверка, получалось путём физических мер воздействия на обвиняемого».

«Его доклад, несмотря на всю нашу неготовность, неопытность, сразу же поразил отсутствием какого бы то ни было осмысления. Сообщалось о „великом гении“, что он был великий злодей, — и на этом ставилась точка. Мы поверили, что он великий злодей, фактам нельзя не верить. Но это вызвало ещё больше возражений и сомнений. Как же это могло быть в нашей стране, в нашей партии, в нашей революции? Как всё это совместить с социализмом? Сведение всех этих вопросов к личности было заведомо несостоятельным: ведь это была личность не какого-то отщепенца, но вождя, за которым все мы шли… Как это могло случиться и где гарантии, что это не повторится? Ни на тот ни на другой вопрос ответа не было».

«Его доклад, несмотря на всю нашу неготовность, неопытность, сразу же поразил отсутствием какого бы то ни было осмысления. Сообщалось о „великом гении“, что он был великий злодей, — и на этом ставилась точка. Мы поверили, что он великий злодей, фактам нельзя не верить. Но это вызвало ещё больше возражений и сомнений. Как же это могло быть в нашей стране, в нашей партии, в нашей революции? Как всё это совместить с социализмом? Сведение всех этих вопросов к личности было заведомо несостоятельным: ведь это была личность не какого-то отщепенца, но вождя, за которым все мы шли… Как это могло случиться и где гарантии, что это не повторится? Ни на тот ни на другой вопрос ответа не было».

«[Он] метался. Со свойственной ему импульсивностью то громил художников-«абстракционистов», ругал Евтушенко и Вознесенского, давал команду ударить по «ревизионистам», остановить нарастающий поток критики сталинизма, то — как это было на XXII съезде — снова начинал яростные атаки на Сталина… Столь же импульсивный, взрывной, часто непродуманный характер имела [его] реформаторская деятельность… Он многое начал делать для того, чтобы вывести сельское хозяйство из прорыва, модернизировать промышленность, улучшить жизнь людей. Стала меняться атмосфера в стране. Но его постоянно заносило. Кукуруза — прекрасная вещь. <…> Но… выращивать её в Архангельской области значило дискредитировать идею. <…> Сделать более конкретным, эффективным партийное руководство промышленностью и сельским хозяйством — полезное дело. Но разъединять… партию и её аппарат означало рубить сук, на котором сидишь. Подвела [его] и традиционная, воспитанная в сталинские годы вождистская психология, неготовность… принять коллективное руководство… Борец с культом личности сам стал его жертвой… <…> Величие [его] в том, что он решился сказать правду о сталинских преступлениях и взял курс на обновление, очеловечивание социализма».

«[Он] метался. Со свойственной ему импульсивностью то громил художников-«абстракционистов», ругал Евтушенко и Вознесенского, давал команду ударить по «ревизионистам», остановить нарастающий поток критики сталинизма, то — как это было на XXII съезде — снова начинал яростные атаки на Сталина… Столь же импульсивный, взрывной, часто непродуманный характер имела [его] реформаторская деятельность… Он многое начал делать для того, чтобы вывести сельское хозяйство из прорыва, модернизировать промышленность, улучшить жизнь людей. Стала меняться атмосфера в стране. Но его постоянно заносило. Кукуруза — прекрасная вещь. <…> Но… выращивать её в Архангельской области значило дискредитировать идею. <…> Сделать более конкретным, эффективным партийное руководство промышленностью и сельским хозяйством — полезное дело. Но разъединять… партию и её аппарат означало рубить сук, на котором сидишь. Подвела [его] и традиционная, воспитанная в сталинские годы вождистская психология, неготовность… принять коллективное руководство… Борец с культом личности сам стал его жертвой… <…> Величие [его] в том, что он решился сказать правду о сталинских преступлениях и взял курс на обновление, очеловечивание социализма».

«Думаю, одна из ошибок Хрущёва в том, что он не доверял интеллигенции. Все свои обиды за хозяйственные неудачи он вымещал не на своих соратниках, а на художниках и поэтах. Помню в зале обескураженное лицо Олега Ефремова, Ю. Завадского, когда он на меня кричал. Мне рассказывали, как Хрущёв топал ногами на тоненькую Алигер. Как крохотная старушка Шагинян ушла пешком с его дачи, выдернув из ушей слуховой аппарат, чтобы не слышать того, что премьер кричал ей вслед… <…> Мало читая сам, он оценивал с чужих слов, доверился наушникам и интриганам. Трагедия с романом «Доктор Живаго» написана ими же. Хрущёв не доверял демократизации, не позволял народу самому судить о сталинских преступлениях, он разрешал это лишь себе в кругу высшей элиты. Хрущёв в истории — фигура трагичная… <…> Я скитался по стране. Где только не скрывался; до меня доносились гулы собраний, на которых меня прорабатывали, требовали покаяться, разносные статьи… <…> Через годы, будучи на пенсии, Хрущёв передал мне, что сожалеет о случившемся и о травле, что потом последовала. Я ответил, что не держу на него зла. Ведь главное, что после пятьдесят шестого года были освобождены люди».

«Думаю, одна из ошибок Хрущёва в том, что он не доверял интеллигенции. Все свои обиды за хозяйственные неудачи он вымещал не на своих соратниках, а на художниках и поэтах. Помню в зале обескураженное лицо Олега Ефремова, Ю. Завадского, когда он на меня кричал. Мне рассказывали, как Хрущёв топал ногами на тоненькую Алигер. Как крохотная старушка Шагинян ушла пешком с его дачи, выдернув из ушей слуховой аппарат, чтобы не слышать того, что премьер кричал ей вслед… <…> Мало читая сам, он оценивал с чужих слов, доверился наушникам и интриганам. Трагедия с романом «Доктор Живаго» написана ими же. Хрущёв не доверял демократизации, не позволял народу самому судить о сталинских преступлениях, он разрешал это лишь себе в кругу высшей элиты. Хрущёв в истории — фигура трагичная… <…> Я скитался по стране. Где только не скрывался; до меня доносились гулы собраний, на которых меня прорабатывали, требовали покаяться, разносные статьи… <…> Через годы, будучи на пенсии, Хрущёв передал мне, что сожалеет о случившемся и о травле, что потом последовала. Я ответил, что не держу на него зла. Ведь главное, что после пятьдесят шестого года были освобождены люди».