История ЕГЭ - банк заданий - страница 566

«Ровно в 24 часа мы вошли в зал… <…> В зале за длинными столами… расположились генералы Красной армии, войска которых в самый короткий срок разгромили оборону Берлина… и в целом фашистскую Германию. — Мы, представители Верховного главнокомандования советских вооружённых сил и Верховного командования союзных войск, — заявил я, открывая заседание, уполномочены представителями антигитлеровской коалиции принять безоговорочную капитуляцию Германии от немецкого главного командования… <…> В 0 часов 43 минуты подписание акта безоговорочной капитуляции Германии было закончено. Я предложил немецкой делегации покинуть зал… <…> В 0 часов 50 минут… заседание, на котором была принята безоговорочная капитуляция немецких вооружённых сил, закрылось».

«Ровно в 24 часа мы вошли в зал… <…> В зале за длинными столами… расположились генералы Красной армии, войска которых в самый короткий срок разгромили оборону Берлина… и в целом фашистскую Германию. — Мы, представители Верховного главнокомандования советских вооружённых сил и Верховного командования союзных войск, — заявил я, открывая заседание, уполномочены представителями антигитлеровской коалиции принять безоговорочную капитуляцию Германии от немецкого главного командования… <…> В 0 часов 43 минуты подписание акта безоговорочной капитуляции Германии было закончено. Я предложил немецкой делегации покинуть зал… <…> В 0 часов 50 минут… заседание, на котором была принята безоговорочная капитуляция немецких вооружённых сил, закрылось».

«После разгрома и капитуляции гитлеровской Германии Япония оказалась единственной великой державой, которая всё ещё стоит за продолжение войны. Требование трёх держав — Соединённых Штатов Америки, Великобритании и Китая от 26 июля сего года о безоговорочной капитуляции японских вооружённых сил было отклонено Японией… Учитывая отказ Японии капитулировать, союзники обратились к советскому правительству с предложением включиться в войну против японской агрессии и тем сократить сроки окончания войны, сократить количество жертв и содействовать скорейшему восстановлению всеобщего мира. Верное своему союзническому долгу, советское правительство приняло предложение союзников и присоединилось к заявлению союзных держав от 26 июля сего года… <…> Ввиду изложенного советское правительство заявляет, что с завтрашнего дня, то есть с 9 августа, Советский Союз будет считать себя в состоянии войны с Японией…»

«После разгрома и капитуляции гитлеровской Германии Япония оказалась единственной великой державой, которая всё ещё стоит за продолжение войны. Требование трёх держав — Соединённых Штатов Америки, Великобритании и Китая от 26 июля сего года о безоговорочной капитуляции японских вооружённых сил было отклонено Японией… Учитывая отказ Японии капитулировать, союзники обратились к советскому правительству с предложением включиться в войну против японской агрессии и тем сократить сроки окончания войны, сократить количество жертв и содействовать скорейшему восстановлению всеобщего мира. Верное своему союзническому долгу, советское правительство приняло предложение союзников и присоединилось к заявлению союзных держав от 26 июля сего года… <…> Ввиду изложенного советское правительство заявляет, что с завтрашнего дня, то есть с 9 августа, Советский Союз будет считать себя в состоянии войны с Японией…»

«При земельной [собственности], высоком уровне механизации, сравнительно плодородных почвах и благоприятных климатических условиях сельское хозяйство в колхозах Хабаровского края должно успешно развиваться. В действительности же этого на деле не происходит, особенно за последние годы. Посевные площади колхозов в 1947 г. ещё не достигли довоенного уровня… Колхозы края всё ещё продолжают собирать весьма низкие урожаи по всем культурам. Так… если средняя урожайность зерновых культур в 1940 г. составляла 11,6 ц/га, то… в 1946 г. упала до 4,1 ц/га. Всего же в 1947 г. колхозы недодали государству 24,5 тыс. тонн хлеба, что составляет 28% по отношению к плану хлебозаготовок. <…> Основная масса колхозников получала менее 500 граммов зерна на трудодень. Около половины колхозников выдали… менее 300 граммов, тогда как в 1940 г. свыше половины колхозников выдали на трудодень от 1 до 5 кг хлеба… <…> В погоне за мнимым выполнением и перевыполнением плана госпоставок со стороны местных партийных и советских органов… применялись недопустимые меры принуждения для вывозки и сдачи на склады семенного зерна. В ряде колхозов… 15-процентный аванс на трудодни не выдавался, а весь хлеб вывозили на элеваторы. Планы сдачи хлеба государству… в 1947 г. по несколько раз изменялись в ходе выполнения госпоставок в сторону их увеличения… <…> Так, председатель колхоза „Красный уссуриец“… заявил: „Никакой разницы между условиями жизни в нашем колхозе и условиями жизни заключённого в тюрьме я не вижу“».

«При земельной [собственности], высоком уровне механизации, сравнительно плодородных почвах и благоприятных климатических условиях сельское хозяйство в колхозах Хабаровского края должно успешно развиваться. В действительности же этого на деле не происходит, особенно за последние годы. Посевные площади колхозов в 1947 г. ещё не достигли довоенного уровня… Колхозы края всё ещё продолжают собирать весьма низкие урожаи по всем культурам. Так… если средняя урожайность зерновых культур в 1940 г. составляла 11,6 ц/га, то… в 1946 г. упала до 4,1 ц/га. Всего же в 1947 г. колхозы недодали государству 24,5 тыс. тонн хлеба, что составляет 28% по отношению к плану хлебозаготовок. <…> Основная масса колхозников получала менее 500 граммов зерна на трудодень. Около половины колхозников выдали… менее 300 граммов, тогда как в 1940 г. свыше половины колхозников выдали на трудодень от 1 до 5 кг хлеба… <…> В погоне за мнимым выполнением и перевыполнением плана госпоставок со стороны местных партийных и советских органов… применялись недопустимые меры принуждения для вывозки и сдачи на склады семенного зерна. В ряде колхозов… 15-процентный аванс на трудодни не выдавался, а весь хлеб вывозили на элеваторы. Планы сдачи хлеба государству… в 1947 г. по несколько раз изменялись в ходе выполнения госпоставок в сторону их увеличения… <…> Так, председатель колхоза „Красный уссуриец“… заявил: „Никакой разницы между условиями жизни в нашем колхозе и условиями жизни заключённого в тюрьме я не вижу“».

«В журнале „Звезда“ за последнее время… появилось много безыдейных, идеологически вредных произведений. Грубой ошибкой „Звезды“ является предоставление литературной трибуны писателю Зощенко, произведения которого чужды советской литературе… <…> Известно, что Зощенко давно специализировался на писании пустых, бессодержательных и пошлых вещей, на проповеди гнилой бездеятельности, пошлости и аполитичности, рассчитанных на то, чтобы дезориентировать нашу молодёжь и отравить её сознание. <…> Плохо ведётся журнал „Ленинград“, который постоянно предоставлял свои страницы для пошлых и клеветнических выступлений Зощенко, для пустых и аполитичных стихотворений Ахматовой. Как и редакция „Звезды“, редакция „Ленинграда“ допустила крупные ошибки, опубликовав ряд произведений, проникнутых духом низкопоклонства по отношению ко всему иностранному».

«В журнале „Звезда“ за последнее время… появилось много безыдейных, идеологически вредных произведений. Грубой ошибкой „Звезды“ является предоставление литературной трибуны писателю Зощенко, произведения которого чужды советской литературе… <…> Известно, что Зощенко давно специализировался на писании пустых, бессодержательных и пошлых вещей, на проповеди гнилой бездеятельности, пошлости и аполитичности, рассчитанных на то, чтобы дезориентировать нашу молодёжь и отравить её сознание. <…> Плохо ведётся журнал „Ленинград“, который постоянно предоставлял свои страницы для пошлых и клеветнических выступлений Зощенко, для пустых и аполитичных стихотворений Ахматовой. Как и редакция „Звезды“, редакция „Ленинграда“ допустила крупные ошибки, опубликовав ряд произведений, проникнутых духом низкопоклонства по отношению ко всему иностранному».

«Расскажу о некоторых „проработках“, где обвиняемым пришлось быть мне самому. Весной 1952-го… в Институте было назначено специальное обсуждение „Посланий Ивана Грозного“. Напомню, что книга представляет собою простое издание текстов Грозного, а завершалась моей статьёй о Грозном как о писателе и комментариями Я. С. Лурье. Перед обсуждением — примерно за неделю — произошло событие, которое должно было бы спутать карты всех моих недоброжелателей: я получил… премию второй степени за участие в создании „Истории культуры Древней Руси“. По всем партийным правилам это делало меня, во всяком случае, на некоторое время „неприкасаемым“. Но в моём случае обсуждение книги с повестки дня снято не было… <…> Началось как обычно. Председательствующий, сделав несколько комплиментарных отзывов в мой адрес (Лурье не был упомянут), призвал присутствующих „не поддаваться на обаяние заслуг“ и тем более критично выступить, чем более работы [мои] воздействуют на читателя. То есть всё — в интересах моих же работ! Гвоздём проработки было выступление М. О. Скрипиля. Вопреки своим привычкам он его читал, читал мягким и вкрадчивым, даже ласковым голосом. Среди обвинений прозвучало и такое, произнесённое скороговоркой: „Не случайно Дмитрий Сергеевич сочувствует изменнику Родины — князю Андрею Курбскому“. Огласив свои обвинения, М. О. Скрипиль передал текст выступления стенографистке. В тогдашней обстановке результатом такого выступления вполне мог стать арест. Я понял, что выступление было конспектом разговоров Скрипиля с Воробьёвой-Смирновой в обкоме и что именно на нём мне необходимо сосредоточиться в ответе. Я так и сделал. Подробно изложил, как трактуется мною бегство Курбского, и заодно показал, что „уход в текстологию от насущных политических задач современности“ является чистейшей выдумкой, тем более странной, что вопросы текстологии глубоко интересуют самого М. О. Скрипиля. Обсуждение закончилось ничем, и даже Я. С. Лурье остался в тени и не был уволен из Института».

«Расскажу о некоторых „проработках“, где обвиняемым пришлось быть мне самому. Весной 1952-го… в Институте было назначено специальное обсуждение „Посланий Ивана Грозного“. Напомню, что книга представляет собою простое издание текстов Грозного, а завершалась моей статьёй о Грозном как о писателе и комментариями Я. С. Лурье. Перед обсуждением — примерно за неделю — произошло событие, которое должно было бы спутать карты всех моих недоброжелателей: я получил… премию второй степени за участие в создании „Истории культуры Древней Руси“. По всем партийным правилам это делало меня, во всяком случае, на некоторое время „неприкасаемым“. Но в моём случае обсуждение книги с повестки дня снято не было… <…> Началось как обычно. Председательствующий, сделав несколько комплиментарных отзывов в мой адрес (Лурье не был упомянут), призвал присутствующих „не поддаваться на обаяние заслуг“ и тем более критично выступить, чем более работы [мои] воздействуют на читателя. То есть всё — в интересах моих же работ! Гвоздём проработки было выступление М. О. Скрипиля. Вопреки своим привычкам он его читал, читал мягким и вкрадчивым, даже ласковым голосом. Среди обвинений прозвучало и такое, произнесённое скороговоркой: „Не случайно Дмитрий Сергеевич сочувствует изменнику Родины — князю Андрею Курбскому“. Огласив свои обвинения, М. О. Скрипиль передал текст выступления стенографистке. В тогдашней обстановке результатом такого выступления вполне мог стать арест. Я понял, что выступление было конспектом разговоров Скрипиля с Воробьёвой-Смирновой в обкоме и что именно на нём мне необходимо сосредоточиться в ответе. Я так и сделал. Подробно изложил, как трактуется мною бегство Курбского, и заодно показал, что „уход в текстологию от насущных политических задач современности“ является чистейшей выдумкой, тем более странной, что вопросы текстологии глубоко интересуют самого М. О. Скрипиля. Обсуждение закончилось ничем, и даже Я. С. Лурье остался в тени и не был уволен из Института».