История ЕГЭ - банк заданий - страница 541

«В лето 7156 года, 20 июля, в 16 день, государь царь и великий князь… всея Руси самодержец… советовался с отцом своим и богомольцем, святейшим Иосифом, патриархом Московским и всея Руси, и с митрополитами… и со всем освящённым Собором, и говорил со своими государевыми боярами, и с окольничими, и с думными людьми, а пристойны ли те статьи к государственным и к земским делам. И те бы статьи выписать, и чтобы прежних великих государей, царей и великих князей российских, и отца его государева, блаженной памяти великого государя, царя и великаго князя Михаила Фёдоровича всея Руси, указы и боярские приговоры на всякие государственные и на земские дела собрать, и те государские указы и боярские приговоры со старыми судебниками исправить… Чтобы Московского государства всяких чинов людей, от большего и до меньшего чину, суд и расправа была во всяких делах всем ровна… <…> И указал государь то всё в Уложенье написать на список и закрепить тот список… и всякие дела делать по тому Уложению. С Польским, Литовским, Немецким и с иными окрестными государствами у государя царя и великого князя… всея Руси вечный мир… <…> А война начнётся, или в которое время изволит государь кому своему государеву недругу мстить недружбу и укажет послать на них своих государевых бояр и воевод, а с ними всяких чинов ратных людей, и для той службы велит государь своим государевым ратным людям всего Московского государства дать своё государево жалованье, и на то государево жалованье ратным людям деньги собирать со всего Московского государства, а побор положить смотря по службе. <…> Да и боярам и воеводам без государева указу ратных людей с государевой службы не роспущати, и посулов и поминков не иметь… <…> А будет кто на бояр и на воевод… начнёт бить челом государю ложно, затеяв напрасно, а сыщется про то допряма, и тем за боярское и за воеводское бесчестие и за ложное их челобитье чинить жестокое же наказание, что государь укажет…»

«В лето 7156 года, 20 июля, в 16 день, государь царь и великий князь… всея Руси самодержец… советовался с отцом своим и богомольцем, святейшим Иосифом, патриархом Московским и всея Руси, и с митрополитами… и со всем освящённым Собором, и говорил со своими государевыми боярами, и с окольничими, и с думными людьми, а пристойны ли те статьи к государственным и к земским делам. И те бы статьи выписать, и чтобы прежних великих государей, царей и великих князей российских, и отца его государева, блаженной памяти великого государя, царя и великаго князя Михаила Фёдоровича всея Руси, указы и боярские приговоры на всякие государственные и на земские дела собрать, и те государские указы и боярские приговоры со старыми судебниками исправить… Чтобы Московского государства всяких чинов людей, от большего и до меньшего чину, суд и расправа была во всяких делах всем ровна… <…> И указал государь то всё в Уложенье написать на список и закрепить тот список… и всякие дела делать по тому Уложению. С Польским, Литовским, Немецким и с иными окрестными государствами у государя царя и великого князя… всея Руси вечный мир… <…> А война начнётся, или в которое время изволит государь кому своему государеву недругу мстить недружбу и укажет послать на них своих государевых бояр и воевод, а с ними всяких чинов ратных людей, и для той службы велит государь своим государевым ратным людям всего Московского государства дать своё государево жалованье, и на то государево жалованье ратным людям деньги собирать со всего Московского государства, а побор положить смотря по службе. <…> Да и боярам и воеводам без государева указу ратных людей с государевой службы не роспущати, и посулов и поминков не иметь… <…> А будет кто на бояр и на воевод… начнёт бить челом государю ложно, затеяв напрасно, а сыщется про то допряма, и тем за боярское и за воеводское бесчестие и за ложное их челобитье чинить жестокое же наказание, что государь укажет…»

«В прошлом, в 1641 году обратились с просьбой к государю царю и великому князю всея Руси дворяне и дети боярские из разных городов всей землёй. Убегают от них старинные их крестьяне в разные города в большие поместья и в вотчины в патриаршие, и в митрополичьи, и в архиепископские, и в разных монастырей, и в государевы дворцовые сёла, и в чёрные волости, и поселяются у бояр, и у окольничих, и у других столичных чинов людей на льготных условиях. И те помещики, и вотчинники, и монастыри тем их беглым крестьянам на пустых местах (новые) слободы строят, а их поместья и вотчины от того пустеют. И те их беглые крестьяне, прожив за теми людьми урочные годы и надеясь на этих „сильных“ людей, приходя них (в прежние места), и оставшихся крестьян подговаривают уходить и даже дома их поджигают и разоряют; да (новые владельцы) с тех их беглых крестьян берут записи о ссудах и займах, чтобы надёжнее их закрепить за собой. <…> А если они и узнают, у кого живут их беглые крестьяне, то и тогда они не могут добиться их выдачи в урочные годы по суду, потому что суда добиться не могут; а если кто начнёт судиться, то пока дело дойдёт до решения, проходит многое время, ведь бояре и окольничие редко сами сидят и занимаются делами в приказах… А (тогда) урочные года проходят, то им по делу о выдаче тех крестьянах отказывают уже и без всякого суда. Да им же (дворянам и детям боярским) указано на патриарших и на епископских управителей и на монастыри в обидах подавать иски в суд на три сроки: на Троицын да на Семёнов день, да на рождество Христово, а им в те сроки в Москву приезжать невозможно, потому что они в то время находятся на службе. А на местах, в городах на патриарших и на епископских слуг подавать иски не разрешают, а те у них крестьян вывозят и землёй их завладевают насильно и крестьянам их всякие обиды делают, а от суда уходят, потому что иски надо подавать только в указанные сроки».

«В прошлом, в 1641 году обратились с просьбой к государю царю и великому князю всея Руси дворяне и дети боярские из разных городов всей землёй. Убегают от них старинные их крестьяне в разные города в большие поместья и в вотчины в патриаршие, и в митрополичьи, и в архиепископские, и в разных монастырей, и в государевы дворцовые сёла, и в чёрные волости, и поселяются у бояр, и у окольничих, и у других столичных чинов людей на льготных условиях. И те помещики, и вотчинники, и монастыри тем их беглым крестьянам на пустых местах (новые) слободы строят, а их поместья и вотчины от того пустеют. И те их беглые крестьяне, прожив за теми людьми урочные годы и надеясь на этих „сильных“ людей, приходя них (в прежние места), и оставшихся крестьян подговаривают уходить и даже дома их поджигают и разоряют; да (новые владельцы) с тех их беглых крестьян берут записи о ссудах и займах, чтобы надёжнее их закрепить за собой. <…> А если они и узнают, у кого живут их беглые крестьяне, то и тогда они не могут добиться их выдачи в урочные годы по суду, потому что суда добиться не могут; а если кто начнёт судиться, то пока дело дойдёт до решения, проходит многое время, ведь бояре и окольничие редко сами сидят и занимаются делами в приказах… А (тогда) урочные года проходят, то им по делу о выдаче тех крестьянах отказывают уже и без всякого суда. Да им же (дворянам и детям боярским) указано на патриарших и на епископских управителей и на монастыри в обидах подавать иски в суд на три сроки: на Троицын да на Семёнов день, да на рождество Христово, а им в те сроки в Москву приезжать невозможно, потому что они в то время находятся на службе. А на местах, в городах на патриарших и на епископских слуг подавать иски не разрешают, а те у них крестьян вывозят и землёй их завладевают насильно и крестьянам их всякие обиды делают, а от суда уходят, потому что иски надо подавать только в указанные сроки».

«А был он, Стенька, в Астрахани недели с две и пошёл на Царицын Волгою. И после себя оставил он, Стенька, в Астрахани товарищев своих, воровских казаков, с десятка по два человека; а с ними, воровскими казаками, оставил в Астрахани начальным человеком товарища своего Ваську Уса. <…> А из Астрахани он, вор Стенька, до Царицына шёл Волгою две недели. И пришёл он, вор Стенька, на Царицын, послал от себя на Дон воровских казаков с братом своим Фролкою — всех человек с… деньгами и со всякими грабёжными животами, да с ними восемь пушек. И у него, у вора Стеньки, на Царицыне были круги многие. А с Царицына он, вор Стенька, пошёл под Саратов. А конных людей у него, Стеньки, нет ни одного человека, потому что которые конные люди у него, Стеньки, были, и у них лошади у всех попадали. А стружки [плоскодонные парусно-гребные лодки] у него, Стеньки, небольшие, человек по десяти, и в большем человек по двадцати в стружке, а иные в лодках человек по пяти. А которых невольных людей с посадов и стругов неволею к себе он, Стенька, имал, и у тех всех людей ружья нет. А богу он, вор Стенька, не молится и пьёт безобразно, и блуд творит, и всяких людей рубит без милости своими руками. И говорит, и бранит московских стрельцов и называет их мясниками: вы-де, мясники, слушаете бояр, а я-де вам чем не боярин? От него, Стеньки, всем воровским казакам учинён заказ крепкой, что уходцев бы от них на Русь не было. А где кого от него, Стеньки, беглеца догонят, и они б тех беглецов, имая [поймав] на воде, метали в воду, а на сухом берегу рубили, чтоб никто про него, Стеньку, на Русь вести не подал. А из Саратова к нему прибегают саратовцы человека по два и по три почасту и говорят ему, чтоб он шёл к ним под Саратов не мешкав, а саратовцы городские люди город Саратов ему, Стеньке, сдадут, только-де в Саратове крепится саратовский воевода».

«А был он, Стенька, в Астрахани недели с две и пошёл на Царицын Волгою. И после себя оставил он, Стенька, в Астрахани товарищев своих, воровских казаков, с десятка по два человека; а с ними, воровскими казаками, оставил в Астрахани начальным человеком товарища своего Ваську Уса. <…> А из Астрахани он, вор Стенька, до Царицына шёл Волгою две недели. И пришёл он, вор Стенька, на Царицын, послал от себя на Дон воровских казаков с братом своим Фролкою — всех человек с… деньгами и со всякими грабёжными животами, да с ними восемь пушек. И у него, у вора Стеньки, на Царицыне были круги многие. А с Царицына он, вор Стенька, пошёл под Саратов. А конных людей у него, Стеньки, нет ни одного человека, потому что которые конные люди у него, Стеньки, были, и у них лошади у всех попадали. А стружки [плоскодонные парусно-гребные лодки] у него, Стеньки, небольшие, человек по десяти, и в большем человек по двадцати в стружке, а иные в лодках человек по пяти. А которых невольных людей с посадов и стругов неволею к себе он, Стенька, имал, и у тех всех людей ружья нет. А богу он, вор Стенька, не молится и пьёт безобразно, и блуд творит, и всяких людей рубит без милости своими руками. И говорит, и бранит московских стрельцов и называет их мясниками: вы-де, мясники, слушаете бояр, а я-де вам чем не боярин? От него, Стеньки, всем воровским казакам учинён заказ крепкой, что уходцев бы от них на Русь не было. А где кого от него, Стеньки, беглеца догонят, и они б тех беглецов, имая [поймав] на воде, метали в воду, а на сухом берегу рубили, чтоб никто про него, Стеньку, на Русь вести не подал. А из Саратова к нему прибегают саратовцы человека по два и по три почасту и говорят ему, чтоб он шёл к ним под Саратов не мешкав, а саратовцы городские люди город Саратов ему, Стеньке, сдадут, только-де в Саратове крепится саратовский воевода».

«Он был гениален, деятелен и стремился к совершенству, но он был совершенно невоспитан, и его бурные страсти возобладали над его разумом. Он был вспыльчив, груб, деспотичен и со всеми обращался как с рабами, обязанными всё терпеть… Если бы он не ставил так высоко иностранцев над русскими, он не уничтожил бы бесценный, самобытный характер наших предков… Он подорвал основы Уложения своего отца и заменил их деспотическими законами; некоторые из них он сам же отменил. Он почти всецело уничтожил свободу и привилегии дворян и крепостных; у последних он отнял право жалобы в суд на притеснения помещиков. Он ввёл военное управление, самое деспотичное из всех, и, желая заслужить славу создателя, торопил постройку Петербурга весьма деспотичными средствами…»

«Он был гениален, деятелен и стремился к совершенству, но он был совершенно невоспитан, и его бурные страсти возобладали над его разумом. Он был вспыльчив, груб, деспотичен и со всеми обращался как с рабами, обязанными всё терпеть… Если бы он не ставил так высоко иностранцев над русскими, он не уничтожил бы бесценный, самобытный характер наших предков… Он подорвал основы Уложения своего отца и заменил их деспотическими законами; некоторые из них он сам же отменил. Он почти всецело уничтожил свободу и привилегии дворян и крепостных; у последних он отнял право жалобы в суд на притеснения помещиков. Он ввёл военное управление, самое деспотичное из всех, и, желая заслужить славу создателя, торопил постройку Петербурга весьма деспотичными средствами…»

Из записок датского посланника Юста Юля: «Лишь только я с подобающим почтением представился царю, он спросил меня… о здоровье моего всемилостивейшего короля… <…> Вслед за этим он тотчас же сел за стол, пригласил меня сесть возле себя и тотчас же начал разговаривать со мною… Царь немедля вступил со мной в такой дружеский разговор, что казалось, он был моим ровнею и знал меня много лет. Сейчас же было выпито здоровье моего всемилостивейшего государя и короля. Царь собственноручно передал мне стакан, чтоб пить эту чашу. При нём не было ни канцлера, ни вице-канцлера, ни какого-либо тайного советника, была только свита из 8 или 10 человек. Он равным образом не вёз с собою никаких путевых принадлежностей — на чём есть, в чём пить и на чём спать… <…> Царь очень высок ростом, носит собственные короткие коричневые, вьющиеся волосы и довольно большие усы, прост в одеянии и наружных приёмах, но весьма проницателен и умён. За обедом у обер-коменданта царь имел при себе меч, снятый в Полтавской битве с генерал-фельдмаршала Рейншильда. 15 декабря 1709 г. После полудня я отправился на Адмиралтейскую верфь, чтобы присутствовать при поднятии штевней на 50-пушечном корабле… Царь, как главный корабельный мастер (должность, за которую он получал жалование), распоряжался всем, участвовал вместе с другими в работах и, где нужно было, рубил топором, коим владеет искуснее, нежели все прочие присутствовавшие там плотники… <…> Достойно замечания, что, сделав все нужные распоряжения… царь снял перед стоявшим тут генерал-адмиралом шапку, спросил его, начинать ли, и только по получении утвердительного ответа снова надел её, а затем принялся за свою работу. Такое почтение и послушание царь выказывает не только адмиралу, но и всем старшим по службе лицам, ибо сам он покамест лишь шаутбенахт [голландский военно-морской чин, равный генерал-майору]. Пожалуй, это может показаться смешным, но, по моему мнению, в основании такого образа действий лежит здравое начало: царь собственным примером хочет показать прочим русским, как в служебных делах они должны быть почтительны и послушливы в отношении своего начальника. С верфи царь пошёл в гости на вечер к одному из своих корабельных плотников…»

Из записок датского посланника Юста Юля: «Лишь только я с подобающим почтением представился царю, он спросил меня… о здоровье моего всемилостивейшего короля… <…> Вслед за этим он тотчас же сел за стол, пригласил меня сесть возле себя и тотчас же начал разговаривать со мною… Царь немедля вступил со мной в такой дружеский разговор, что казалось, он был моим ровнею и знал меня много лет. Сейчас же было выпито здоровье моего всемилостивейшего государя и короля. Царь собственноручно передал мне стакан, чтоб пить эту чашу. При нём не было ни канцлера, ни вице-канцлера, ни какого-либо тайного советника, была только свита из 8 или 10 человек. Он равным образом не вёз с собою никаких путевых принадлежностей — на чём есть, в чём пить и на чём спать… <…> Царь очень высок ростом, носит собственные короткие коричневые, вьющиеся волосы и довольно большие усы, прост в одеянии и наружных приёмах, но весьма проницателен и умён. За обедом у обер-коменданта царь имел при себе меч, снятый в Полтавской битве с генерал-фельдмаршала Рейншильда. 15 декабря 1709 г. После полудня я отправился на Адмиралтейскую верфь, чтобы присутствовать при поднятии штевней на 50-пушечном корабле… Царь, как главный корабельный мастер (должность, за которую он получал жалование), распоряжался всем, участвовал вместе с другими в работах и, где нужно было, рубил топором, коим владеет искуснее, нежели все прочие присутствовавшие там плотники… <…> Достойно замечания, что, сделав все нужные распоряжения… царь снял перед стоявшим тут генерал-адмиралом шапку, спросил его, начинать ли, и только по получении утвердительного ответа снова надел её, а затем принялся за свою работу. Такое почтение и послушание царь выказывает не только адмиралу, но и всем старшим по службе лицам, ибо сам он покамест лишь шаутбенахт [голландский военно-морской чин, равный генерал-майору]. Пожалуй, это может показаться смешным, но, по моему мнению, в основании такого образа действий лежит здравое начало: царь собственным примером хочет показать прочим русским, как в служебных делах они должны быть почтительны и послушливы в отношении своего начальника. С верфи царь пошёл в гости на вечер к одному из своих корабельных плотников…»