История ЕГЭ - банк заданий - страница 576

«По благословлению и совету святейшего Гермогена, патриарха Московского и всея Руси, и митрополитов… и всех чинов служилых людей великого Московского государства мы бояре… да умные дьяки… приговорили о том… чтобы послать бить челом к великому государю Сигизмунду, королю польскому, и великому князю литовскому… чтоб великий государь Сигизмунд пожаловал на Владимирское и Московское и на все великие государства Российского царства сына своего Владислава королевича… А мы бояре дали гетману запись… королевичу… коли придёт в царствующий град Москву, венчать на государство царским венцом по прежнему чину. А будучи королевичу на… Российском государстве, церкви Божии иконам и чудотворным мощам поклоняться и почитать, костёлов и иных молебных в Московском государстве нигде не ставить… А что дано церквям и в монастыри вотчин и угодий, не отнимать. Боярам и дворянам, и приказным всяким людям у всяких государственных дел быть по-прежнему, а польским и литовским людям на Москве ни у каких дел и по городам в воеводах и в приказных людях не быть. Прежних обычаев и чинов не переменять и московских и боярских родов приезжими иноземцами не понижать. А жалованье денежное и вотчины, кто имел, тому быть по-прежнему. Суду быть по прежнему обычаю и по судебнику Российского государства, а буде похотят в чём пополнити для укрепления судов и государю, на то поволити с думою бояр и всей земли».

«По благословлению и совету святейшего Гермогена, патриарха Московского и всея Руси, и митрополитов… и всех чинов служилых людей великого Московского государства мы бояре… да умные дьяки… приговорили о том… чтобы послать бить челом к великому государю Сигизмунду, королю польскому, и великому князю литовскому… чтоб великий государь Сигизмунд пожаловал на Владимирское и Московское и на все великие государства Российского царства сына своего Владислава королевича… А мы бояре дали гетману запись… королевичу… коли придёт в царствующий град Москву, венчать на государство царским венцом по прежнему чину. А будучи королевичу на… Российском государстве, церкви Божии иконам и чудотворным мощам поклоняться и почитать, костёлов и иных молебных в Московском государстве нигде не ставить… А что дано церквям и в монастыри вотчин и угодий, не отнимать. Боярам и дворянам, и приказным всяким людям у всяких государственных дел быть по-прежнему, а польским и литовским людям на Москве ни у каких дел и по городам в воеводах и в приказных людях не быть. Прежних обычаев и чинов не переменять и московских и боярских родов приезжими иноземцами не понижать. А жалованье денежное и вотчины, кто имел, тому быть по-прежнему. Суду быть по прежнему обычаю и по судебнику Российского государства, а буде похотят в чём пополнити для укрепления судов и государю, на то поволити с думою бояр и всей земли».

«Мужие, братие, вы видите и ощущаете, в какой великой беде всё государство ныне находится и какой страх впредь, что легко можем в вечное рабство поляков, шведов или татар впасть, через которое не токмо имения, но и живота своего многие уже лишились, и впредь наипаче все обстоятельства к тому, паче же к утеснению и разорению предложит. А причина тому не иная, как от великой зависти и безумия, в начале междо главными государственными управители произошедшая злоба и ненависть, которые, забыв страх божий, верность к Отечеству и свою честь и славу предков своих, един другого гоня, неприятелей Отечества в помощь призвали, чужестранных государей, тот польского, другой шведского. Иные же различных воров, чернецов, холопей, казаков и всяких бездельников царями и царевичами именовав, яко государям крест целуют. А может, кто ещё татарского или турецкого для своей токмо малой и скверной пользы избрать похочет… Может кто сказать: что мы можем сделать, не имея ни денег, ни войска, ни воеводы способного? Но я моё намерение скажу. Моё имение, всё, что есть, без остатка готов я отдать в пользу и сверх того, заложа дом мой, жену и детей, готов всё отдать в пользу и услугу Отечества, и готов лучше со всею моею семьёю в крайней бедности умереть, нежели видеть Отечество в поругании и от врагов в обладании.»

«Мужие, братие, вы видите и ощущаете, в какой великой беде всё государство ныне находится и какой страх впредь, что легко можем в вечное рабство поляков, шведов или татар впасть, через которое не токмо имения, но и живота своего многие уже лишились, и впредь наипаче все обстоятельства к тому, паче же к утеснению и разорению предложит. А причина тому не иная, как от великой зависти и безумия, в начале междо главными государственными управители произошедшая злоба и ненависть, которые, забыв страх божий, верность к Отечеству и свою честь и славу предков своих, един другого гоня, неприятелей Отечества в помощь призвали, чужестранных государей, тот польского, другой шведского. Иные же различных воров, чернецов, холопей, казаков и всяких бездельников царями и царевичами именовав, яко государям крест целуют. А может, кто ещё татарского или турецкого для своей токмо малой и скверной пользы избрать похочет… Может кто сказать: что мы можем сделать, не имея ни денег, ни войска, ни воеводы способного? Но я моё намерение скажу. Моё имение, всё, что есть, без остатка готов я отдать в пользу и сверх того, заложа дом мой, жену и детей, готов всё отдать в пользу и услугу Отечества, и готов лучше со всею моею семьёю в крайней бедности умереть, нежели видеть Отечество в поругании и от врагов в обладании.»

«Русским теперь было легче, но они, видя, что один Трубецкой не может взять столицы, сделали съезд в Нижнем Новгороде и избрали воеводой на эту войну князя Димитрия Михайловича Пожарского. Дело это подняли все нижегородские мещане, из числа которых выдвинулся один мясник — Кузьма Юрьевич, обещавший давать деньги на ратных людей, только бы они шли поскорее добывать с Трубецким столицу. Сначала этот Кузьма сам отдал всё своё имущество и деньги, а потом, когда его набрали распоряжаться этим делом, то он стал собирать деньги из городов, никому не делая послаблений, и давал их войску, которого собрал немало, и с Пожарским привёл его к столице… Того же года, 30 августа, Пожарский подошёл к Москве и расположился табором под Белым городом от Немецких ворот до реки — до Алексеевской башни и отнял у нас весь Белый город… Того же года, 25 сентября, князь Пожарский прислал к рыцарству письмо, в котором убеждал их сдаться. Письмо было таково: „Полковникам — Стравинскому и Будиле, ротмистрам, всему рыцарству, немцам, черкасам и гайдукам, которые сидят в крепости, князь Димитрий Пожарский челом бьёт. Ведомо нам, что вы, сидя в осаде, терпите страшный голод и великую нужду, что вы со дня на день ожидаете своей погибели. Вас укрепляют в этом и упрашивают Николай Струсь и Московского государства изменники Федька Андронов и Ивашко, Олешко с товарищами, которые с вами сидят в осаде. Они это говорят вам ради своего живота. Хотя Струсь ободряет вас прибытием гетмана, но вы видите, что он не может выручить вас. Вам самим известно, что в прошлом году Карл Ходкевич приходил со всем полевым войском; Сапега был тоже с большим войском, и сидели в Москве, и с Зборовским и со многими другими полковниками; много было тогда польского и литовского войска; никогда прежде не бывало столько ваших людей, и, однако, мы, надеясь на милость Божию, не убоялись множества польских и литовских людей, а теперь вы сами видели, как гетман пришёл и с каким бесчестьем и страхом он ушёл от вас, а тогда ещё не все наши войска прибыли. Сдайтесь нам пленными. Объявляю вам, — не ожидайте гетмана».

«Русским теперь было легче, но они, видя, что один Трубецкой не может взять столицы, сделали съезд в Нижнем Новгороде и избрали воеводой на эту войну князя Димитрия Михайловича Пожарского. Дело это подняли все нижегородские мещане, из числа которых выдвинулся один мясник — Кузьма Юрьевич, обещавший давать деньги на ратных людей, только бы они шли поскорее добывать с Трубецким столицу. Сначала этот Кузьма сам отдал всё своё имущество и деньги, а потом, когда его набрали распоряжаться этим делом, то он стал собирать деньги из городов, никому не делая послаблений, и давал их войску, которого собрал немало, и с Пожарским привёл его к столице… Того же года, 30 августа, Пожарский подошёл к Москве и расположился табором под Белым городом от Немецких ворот до реки — до Алексеевской башни и отнял у нас весь Белый город… Того же года, 25 сентября, князь Пожарский прислал к рыцарству письмо, в котором убеждал их сдаться. Письмо было таково: „Полковникам — Стравинскому и Будиле, ротмистрам, всему рыцарству, немцам, черкасам и гайдукам, которые сидят в крепости, князь Димитрий Пожарский челом бьёт. Ведомо нам, что вы, сидя в осаде, терпите страшный голод и великую нужду, что вы со дня на день ожидаете своей погибели. Вас укрепляют в этом и упрашивают Николай Струсь и Московского государства изменники Федька Андронов и Ивашко, Олешко с товарищами, которые с вами сидят в осаде. Они это говорят вам ради своего живота. Хотя Струсь ободряет вас прибытием гетмана, но вы видите, что он не может выручить вас. Вам самим известно, что в прошлом году Карл Ходкевич приходил со всем полевым войском; Сапега был тоже с большим войском, и сидели в Москве, и с Зборовским и со многими другими полковниками; много было тогда польского и литовского войска; никогда прежде не бывало столько ваших людей, и, однако, мы, надеясь на милость Божию, не убоялись множества польских и литовских людей, а теперь вы сами видели, как гетман пришёл и с каким бесчестьем и страхом он ушёл от вас, а тогда ещё не все наши войска прибыли. Сдайтесь нам пленными. Объявляю вам, — не ожидайте гетмана».

«24 октября поляки отворили Троицкие ворота на Неглинную и стали выпускать сначала бояр и дворян. Князь Мстиславский, старший по роду из бояр, составлявших совет, шёл впереди всех. Жаль было смотреть на них. Они стали толпою на мосту: не решались двигаться далее. Казаки подняли и ратный шум, и крик. „Это изменники! Предатели!“ — кричали казаки. — „Их надобно всех перебить, а животы их поделить на войско!“ Но дворяне и дети боярские готовились стать грудью за своих земляков, которые не столько по охоте, сколько поневоле должны были служить врагам. Уже между земскими и казаками началась сильная перебранка, почти до драки. Бедные бояре все стояли на мосту и ждали своей участи. Но не дошло до драки. Казаки пошумели, пошумели и отошли… На другой день, 25 октября, русские вступили в Кремль с торжеством. Земское войско собралось возле церкви Иоанна Милостивого, на Арбате, а войско Трубецкого — за Покровскими воротами. С двух этих концов пошли архимандриты, игумены, священники с крестами, иконами и хоругвями; за ними двигались войска. Оба крестные хода сошлись в Китай-городе на Лобном месте… Духовенство вошло в Кремль, за ним посыпала туда ратная сила, и в Успенском соборе служили благодарственный молебен об избавлении царствующего града».

«24 октября поляки отворили Троицкие ворота на Неглинную и стали выпускать сначала бояр и дворян. Князь Мстиславский, старший по роду из бояр, составлявших совет, шёл впереди всех. Жаль было смотреть на них. Они стали толпою на мосту: не решались двигаться далее. Казаки подняли и ратный шум, и крик. „Это изменники! Предатели!“ — кричали казаки. — „Их надобно всех перебить, а животы их поделить на войско!“ Но дворяне и дети боярские готовились стать грудью за своих земляков, которые не столько по охоте, сколько поневоле должны были служить врагам. Уже между земскими и казаками началась сильная перебранка, почти до драки. Бедные бояре все стояли на мосту и ждали своей участи. Но не дошло до драки. Казаки пошумели, пошумели и отошли… На другой день, 25 октября, русские вступили в Кремль с торжеством. Земское войско собралось возле церкви Иоанна Милостивого, на Арбате, а войско Трубецкого — за Покровскими воротами. С двух этих концов пошли архимандриты, игумены, священники с крестами, иконами и хоругвями; за ними двигались войска. Оба крестные хода сошлись в Китай-городе на Лобном месте… Духовенство вошло в Кремль, за ним посыпала туда ратная сила, и в Успенском соборе служили благодарственный молебен об избавлении царствующего града».

«Мая в 8 день, Московского Судного Приказу молодой подьячий Матвей Денисов… в роспросе сказал: вышел он с Москвы, на Государево Царство и Великого Князя Дмитрия Ивановича всея Руси имя… <…> с тем: приходил к нему, в Приказ, сын боярский москвитин Савва Тараканов, тому четвёртый день, а сказывал: которые бояре, и дворяне, и дети боярские, и торговые люди, были в заговоре с Иваном Фёдоровичем Колычевым, и хотели Шуйского убить на Вербное воскресенье, и тогда не случилося; из их думы один Иван был на пытке и ни на кого из них не говорил, потому одного и казнили; а их никого казнить не велел: и они же своим старым заговором умышляют и хотят его убить на Вознесеньев день из самопала; а на Николин день какая замятия будет ли, того не ведает. А дети боярские и чёрные всякие люди приходят к Шуйскому, с криком и вопом, а говорят: до чего им досидеть? Хлеб дорогой, а промыслов никаких нет, и ничего нигде не взять, и купить не за что. И он у них просит сроку до Николина дня, а начнётся де на Скопина, что будто идёт к нему Скопин с немецкими людьми, а немец де с ним семь тысяч. Король будто дал четыре тысячи, а ещё де нанял три тысячи; и как только он к Москве с силою подойдёт, и ему де Шуйскому со своею силою его встретить и приходить на большие таборы. А весть де про Скопина на Москве есть, что пошёл из Новгорода… А про Шереметьева сказывают, что… из Владимира ждут [его] к Москве; а сказывают, что с ним… идёт вся Понизовная сила, а ждут на просухе, как вода сольёт и конский корм поспеет. А се идёт на Украину Крымский Царь, а из земли де уж вышел; а весть про то пришла к Москве недели с две, пригнал из Польских городов гонец, а кто именем, и того не ведает; а слышал он про то не в Разряде, в миру».