История ЕГЭ - банк заданий - страница 534

«Нет сомнения, что крепостное право, в нынешнем его положении у нас, есть зло, для всех ощутительное и очевидное, но прикасаться к нему теперь было бы делом ещё более губительным. Покойный император [имя], в начале своего царствования, имел намерение дать крепостным людям свободу, но потом сам отклонился от своей мысли, как совершенно ещё преждевременной и невозможной в исполнении… <…> Но нельзя скрывать от себя, что теперь мысли уже не те, какие бывали прежде, и всякому благоразумному наблюдателю ясно, что нынешнее положение не может продолжиться навсегда. Причины этой перемены мыслей и чаще повторяющихся в последнее время беспокойств я не могу не отнести больше всего… к собственной неосторожности помещиков, которые дают своим крепостным несвойственное состоянию последних высшее воспитание, а через то, развивая в них новый круг понятий, делают их положение ещё более тягостным… к тому, что некоторые помещики — хотя, благодаря Богу, самое меньшее их число, забывая благородный долг, употребляют свою власть во зло, а дворянские предводители, как многие из них сами мне отзывались, к пресечению таких злоупотреблений не находят средств в законе, ничем почти не ограничивающем помещичьей власти. Но если нынешнее положение таково, что оно не может продолжиться, и если вместе с тем и решительные к прекращению его способы также невозможны без общего потрясения, то необходимо, по крайней мере, приготовить пути для постепенного перехода к другому порядку вещей и, не устрашаясь перед всякою переменою, хладнокровно обсудить её пользу и последствия. Не должно давать вольности, но должно проложить дорогу к переходному состоянию, а с ним связать ненарушимое охранение вотчинной собственности на землю. Я считаю это священною моею обязанностью и обязанностью тех, кто будет после меня, а средства, по моему мнению, вполне представляются в предложенном теперь Совету проекте указа. Он… не есть закон новый, а только последствие и, так сказать, развитие существующего сорок лет закона о свободных хлебопашцах».

«Нет сомнения, что крепостное право, в нынешнем его положении у нас, есть зло, для всех ощутительное и очевидное, но прикасаться к нему теперь было бы делом ещё более губительным. Покойный император [имя], в начале своего царствования, имел намерение дать крепостным людям свободу, но потом сам отклонился от своей мысли, как совершенно ещё преждевременной и невозможной в исполнении… <…> Но нельзя скрывать от себя, что теперь мысли уже не те, какие бывали прежде, и всякому благоразумному наблюдателю ясно, что нынешнее положение не может продолжиться навсегда. Причины этой перемены мыслей и чаще повторяющихся в последнее время беспокойств я не могу не отнести больше всего… к собственной неосторожности помещиков, которые дают своим крепостным несвойственное состоянию последних высшее воспитание, а через то, развивая в них новый круг понятий, делают их положение ещё более тягостным… к тому, что некоторые помещики — хотя, благодаря Богу, самое меньшее их число, забывая благородный долг, употребляют свою власть во зло, а дворянские предводители, как многие из них сами мне отзывались, к пресечению таких злоупотреблений не находят средств в законе, ничем почти не ограничивающем помещичьей власти. Но если нынешнее положение таково, что оно не может продолжиться, и если вместе с тем и решительные к прекращению его способы также невозможны без общего потрясения, то необходимо, по крайней мере, приготовить пути для постепенного перехода к другому порядку вещей и, не устрашаясь перед всякою переменою, хладнокровно обсудить её пользу и последствия. Не должно давать вольности, но должно проложить дорогу к переходному состоянию, а с ним связать ненарушимое охранение вотчинной собственности на землю. Я считаю это священною моею обязанностью и обязанностью тех, кто будет после меня, а средства, по моему мнению, вполне представляются в предложенном теперь Совету проекте указа. Он… не есть закон новый, а только последствие и, так сказать, развитие существующего сорок лет закона о свободных хлебопашцах».

«В то время в России не было никакой общественной жизни, никаких практических интересов, способных привлечь внимание мыслящих людей. Всякая внешняя деятельность была подавлена. Государственная служба представляла только рутинное восхождение по чиновной лестнице, где протекция оказывала всемогущее действие. Точно так же и общественная служба, лишённая всякого серьёзного содержания, была поприщем личного честолюбия и мелких интриг. В неё стремились люди, которых тщеславие удовлетворялось тем, что они на маленьком поприще играли маленькую роль. При таких условиях всё, что в России имело более возвышенные стремления, всё, что мыслило и чувствовало не заодно с толпою, всё это обращалось к теоретическим интересам, которые за отсутствием всякой практической деятельности открывали широкое поле для любознательности и труда. Однако и в этой области препятствия были громадные. При тогдашней цензуре немилосердно отсекалось всё, что могло бы показаться хотя отдалённым намёком на либеральный образ мыслей. Хотя, разумеется, и в университете не допускалась проповедь либеральных начал, однако под защитой просвещённого попечителя слово раздавалось свободнее, можно было, не касаясь животрепещущих вопросов, в широких чертах излагать историческое развитие человечества. И когда из стен аудитории это слово раздалось в поучение публики, то оно привлекло к себе всё, что было мыслящего и образованного в столице. Московский университет сделался центром всего умственного движения в России. Это был яркий свет, распространявший лучи свои повсюду, на который обращены были все взоры. В особенности кружок так называемых западников, людей, веровавших в науку и свободу, в который слились все прежние московские кружки, и философские, и политические, исключая славянофилов, собирался вокруг профессоров Московского университета».

«В то время в России не было никакой общественной жизни, никаких практических интересов, способных привлечь внимание мыслящих людей. Всякая внешняя деятельность была подавлена. Государственная служба представляла только рутинное восхождение по чиновной лестнице, где протекция оказывала всемогущее действие. Точно так же и общественная служба, лишённая всякого серьёзного содержания, была поприщем личного честолюбия и мелких интриг. В неё стремились люди, которых тщеславие удовлетворялось тем, что они на маленьком поприще играли маленькую роль. При таких условиях всё, что в России имело более возвышенные стремления, всё, что мыслило и чувствовало не заодно с толпою, всё это обращалось к теоретическим интересам, которые за отсутствием всякой практической деятельности открывали широкое поле для любознательности и труда. Однако и в этой области препятствия были громадные. При тогдашней цензуре немилосердно отсекалось всё, что могло бы показаться хотя отдалённым намёком на либеральный образ мыслей. Хотя, разумеется, и в университете не допускалась проповедь либеральных начал, однако под защитой просвещённого попечителя слово раздавалось свободнее, можно было, не касаясь животрепещущих вопросов, в широких чертах излагать историческое развитие человечества. И когда из стен аудитории это слово раздалось в поучение публики, то оно привлекло к себе всё, что было мыслящего и образованного в столице. Московский университет сделался центром всего умственного движения в России. Это был яркий свет, распространявший лучи свои повсюду, на который обращены были все взоры. В особенности кружок так называемых западников, людей, веровавших в науку и свободу, в который слились все прежние московские кружки, и философские, и политические, исключая славянофилов, собирался вокруг профессоров Московского университета».

«Наши отважные и уверенные в себе моряки, недавние синопские победители, полагали, что внезапным нападением на обременённого десантом неприятеля можно было произвести в нём страшное смятение и окончательно разгромить его. Душой этой мысли был В. А. Корнилов; того же мнения держался П. С. Нахимов… Горячее желание моряков померяться с врагами, собравшими все усилия против России, не исполнилось. Князь Меншиков не надеялся, чтобы наш парусный флот мог состязаться с неприятельским, преимущественно паровым… Но князь Меншиков! Где были его проницательность и предусмотрительность? Обстоятельства дают ему под времени… обдумывать своё положение и свои действия — и всё ограничивается преимущественно флотом и портом, где главная работа всё же оставалась за Корниловым. Между тем общих изменений во флоте нельзя было сделать: заменить паруса винтами было неоткуда. «Недостаток в разрывных снарядах и мортирах большого калибра был для нас весьма ощутителен, так что мы прицельными своими выстрелами только могли вредить неприятельским пушечным батареям, мортирным же не могли сделать почти ничего». «Совершён был вокруг южной оборонительной линии крёстный ход, по окончании которого Корнилов обратился к войскам с энергическою речью, заключив её следующими замечательными словами: «Знайте, ребята, что отступления не будет, и если кто услышит, что я скомандую отступление, — пусть меня заколет». С необыкновенным воодушевлением были приняты слова Корнилова. «Умрём за родное место», — отвечали севастопольцы. «Считаю не лишним сказать несколько слов о храбрости наших солдат. Мы, офицеры, не только любили и уважали их, но мы с ними сроднились… Они, видя весь ужас положения, страдали тою же сердечною скорбью об исходе осады, как и мы. Молодцами они были все, в особенности наши матросы, которых к несчастию осталось под конец весьма мало».

«Наши отважные и уверенные в себе моряки, недавние синопские победители, полагали, что внезапным нападением на обременённого десантом неприятеля можно было произвести в нём страшное смятение и окончательно разгромить его. Душой этой мысли был В. А. Корнилов; того же мнения держался П. С. Нахимов… Горячее желание моряков померяться с врагами, собравшими все усилия против России, не исполнилось. Князь Меншиков не надеялся, чтобы наш парусный флот мог состязаться с неприятельским, преимущественно паровым… Но князь Меншиков! Где были его проницательность и предусмотрительность? Обстоятельства дают ему под времени… обдумывать своё положение и свои действия — и всё ограничивается преимущественно флотом и портом, где главная работа всё же оставалась за Корниловым. Между тем общих изменений во флоте нельзя было сделать: заменить паруса винтами было неоткуда. «Недостаток в разрывных снарядах и мортирах большого калибра был для нас весьма ощутителен, так что мы прицельными своими выстрелами только могли вредить неприятельским пушечным батареям, мортирным же не могли сделать почти ничего». «Совершён был вокруг южной оборонительной линии крёстный ход, по окончании которого Корнилов обратился к войскам с энергическою речью, заключив её следующими замечательными словами: «Знайте, ребята, что отступления не будет, и если кто услышит, что я скомандую отступление, — пусть меня заколет». С необыкновенным воодушевлением были приняты слова Корнилова. «Умрём за родное место», — отвечали севастопольцы. «Считаю не лишним сказать несколько слов о храбрости наших солдат. Мы, офицеры, не только любили и уважали их, но мы с ними сроднились… Они, видя весь ужас положения, страдали тою же сердечною скорбью об исходе осады, как и мы. Молодцами они были все, в особенности наши матросы, которых к несчастию осталось под конец весьма мало».

«Горько было на сердце… когда я, сотворив крестное знамение, снова ступил на эту землю, политую кровью моих друзей и собратий… <…> Привидением казался мне Малахов курган… <…> Давно ли здесь распоряжались Нахимов, Истомин, Хрулёв? Давно ли здесь повсюду видны были русские шинели, звучала речь?.. Никто из нас и подумать не мог, что будут здесь и другие властители, и сами явимся здесь гостями». «С каждым часом делается всё труднее и труднее… видеть ежеминутно перед собою страдания людей… <…> Но досаднее всего это то, что на каждый наш выстрел неприятели отвечают десятью. Наши заводы не успевают делать такого количества снарядов, какое нужно выпускать, чтобы нанести хоть небольшой вред неприятелю; и кроме того, подвоз на телегах гораздо неудобнее, чем подвоз на пароходах, на которых неприятель доставляет всё, что только ему нужно… <…> Ни в одну войну не пролито столько крови, сколько в эту… Досадно видеть, что противники наши обладают такими средствами, какими мы — не в состоянии… <…> Грустно было оставлять Севастополь, так долго нами защищаемый…»

«Горько было на сердце… когда я, сотворив крестное знамение, снова ступил на эту землю, политую кровью моих друзей и собратий… <…> Привидением казался мне Малахов курган… <…> Давно ли здесь распоряжались Нахимов, Истомин, Хрулёв? Давно ли здесь повсюду видны были русские шинели, звучала речь?.. Никто из нас и подумать не мог, что будут здесь и другие властители, и сами явимся здесь гостями». «С каждым часом делается всё труднее и труднее… видеть ежеминутно перед собою страдания людей… <…> Но досаднее всего это то, что на каждый наш выстрел неприятели отвечают десятью. Наши заводы не успевают делать такого количества снарядов, какое нужно выпускать, чтобы нанести хоть небольшой вред неприятелю; и кроме того, подвоз на телегах гораздо неудобнее, чем подвоз на пароходах, на которых неприятель доставляет всё, что только ему нужно… <…> Ни в одну войну не пролито столько крови, сколько в эту… Досадно видеть, что противники наши обладают такими средствами, какими мы — не в состоянии… <…> Грустно было оставлять Севастополь, так долго нами защищаемый…»

«Свобода! Вот слово, которое должно раздаться на высоте самодержавного русского престола!… <…> Дайте полякам конституцию, то есть позвольте им сочинить себе конституцию, которую они уже имели и которую, верно, будут сочинять несколько лет… <…> Простите наших политических преступников, которые, верно, возвратятся тихими агнцами и провозвестниками порядка и спокойствия. Объявите твёрдое намерение освободить постепенно крестьян… Дайте право приобретать землю кому угодно… Облегчите цензуру под заглавием любезной для Европы свободы книгопечатания, которая, без всякого ущерба власти, обогатит вас нужными сведениями, наделит разнообразными советами, доставит полезные предлоги для будущих внешних отношений и приведёт в движение русский ум, упавший почти до точки замерзания».

«Свобода! Вот слово, которое должно раздаться на высоте самодержавного русского престола!… <…> Дайте полякам конституцию, то есть позвольте им сочинить себе конституцию, которую они уже имели и которую, верно, будут сочинять несколько лет… <…> Простите наших политических преступников, которые, верно, возвратятся тихими агнцами и провозвестниками порядка и спокойствия. Объявите твёрдое намерение освободить постепенно крестьян… Дайте право приобретать землю кому угодно… Облегчите цензуру под заглавием любезной для Европы свободы книгопечатания, которая, без всякого ущерба власти, обогатит вас нужными сведениями, наделит разнообразными советами, доставит полезные предлоги для будущих внешних отношений и приведёт в движение русский ум, упавший почти до точки замерзания».