Русский ЕГЭ - банк заданий - страница 514

Все были в сборе. Не было только Барабасика. — Барабасика не будет: он в госпитале, — сообщил лейтенант Велихов. — Приболел что- то наш Барабасик. Доктор говорит — воспаление. — Жа-а-аль, — произнёс кто-то в темноте, и я узнал густой протяжный бас Окишева. — Скучно без Яши будет. И сам он страдать станет, если узнает. — Конечно, очень скучно без Яши, — печальной скороговоркой отозвался Вано, грузин. Разведчики Рыбачьего полуострова — самой северной точки фронта — отправлялись в ночной налёт на берег, занятый немцами. Маленький рыбачий бот знаменитого североморского десантника — разведчика Петра Велихова был готов к отплытию. Разведчики рассчитывали, пользуясь тёмной полярной ночью, напасть на гарнизон, взорвать склад, уничтожить огневые точки противника, захватить «языков». Велихов с десятком своих десантников уже не раз ходил в такие дела. Маленький корабль разведчиков снискал большую славу у защитников Рыбачьего полуострова, отрезанного немцами от Большой земли. Его называли «ботик Петра Велихова» и добавляли при этом, что ботик нашего Петра Велихова, правда, не дедушка русского флота, но, несомненно, его внучек... Велихов занял своё место в крохотной рубке. С моря дул пронизывающий ветер. И от самого Северного полюса до нас ничего не было у ветра на пути... Ночная пустыня Арктики касалась нас своим чёрным ледяным краем. Прозвучала тихая, вполголоса, команда. Почти бесшумно заработал включённый дизель — выхлопы его были отведены под воду. Дрогнула палуба под ногами — мы отваливали. Но в это мгновение какой-то маленький человек, еле видимый в темноте, прыгнул из берегового мрака. — Барабасик! Яша! — радостно узнали разведчики, окружая в темноте неожиданного пассажира. — Откуда ты? С неба, что ли, спрыгнул? — Почему с неба? Вы считали, что Барабасик уже на небе? Оставьте ваши шутки! Я уже здоров. Такой товар не залёживается. Доктор выписал меня вчистую... Товарищ лейтенант, разрешите доложить... — Он вытянулся перед Велиховым, приложив руку к пилотке. — Возвращаюсь по излечении, материальная часть в порядке, настроение бодрое. Прибыл с опозданием, но, как говорили у нас в Мелитополе, лучше поздно, но «да», чем рано, но «нет». — Погодите, — прервал его лейтенант, — а вы не рано с постели вскочили? Ведь у вас, доктор говорил... — Хорошенькое «рано», товарищ лейтенант! Что же мне было — дожидаться, когда вы уже без меня до самого мыса дойдёте? — Ну ладно, ладно, — сказал Велихов, — болтаете много. Пусть Окишев познакомит вас с заданием. Громоздкий, широколапый, как медведь, Окишев и маленький Барабасик, сев на носу у зенитного пулемёта, негромко разговаривали между собой. Над морем взошла луна, наполнив пространство глухим свинцовым блеском, и я рассмотрел бледное подвижное, совсем ещё мальчишеское лицо Барабасика, сдвинутую на ухо пилотку и лихорадочно горящие глаза. Барабасик, поёживаясь от холода, с неодобрением смотрел прямо на луну. — Что вы скажете, шарик опять вышел на полную мощность! Просили мы, чтоб он светил на нас в эту ночь? Фрицы же увидят нас, как в хорошем кино... Большая волна ударила в борт и обдала нас с ног до головы ледяными брызгами. Все вскочили, отворачиваясь от холодных шлепков воды. — Но, но, — прикрикнул на волну Барабасик, не трогаясь с места, — нельзя ли поосторожнее? Тут же публика. — Ох, чудак этот Яшка, его ничего не берёт! — говорили, тихо смеясь в темноте, разведчики, и каждый норовил ближе подсесть к шутнику. А Барабасик уже мурлыкал тихонько, про себя, какую-то песенку: «На пароходе я плыла в Одессу морем раз... Погода чудная была, вдруг буря поднялась...» — Отставить пение! — негромко приказал Велихов. — Разговорчики прекратить. Товарищ Барабасик, довольно вам травить, соблюдайте тишину. Но Барабасик всё же успел рассказать мне шёпотом, пока мы шли к неприятельскому берегу, что его мать и младшего брата немцы расстреляли в Крыму и фрицы будут помнить его, Якова Барабасика. Он уже тринадцать раз ходил к немцам в тыл, и ещё не таких он им дел наделает! Большие глаза его мрачно блеснули при этом, и он пощупал матросский нож, висевший на поясе. Мы подходили к вражескому мысу. — Воображаю, сколько здесь фаршированной рыбы! — шепнул Барабасик. — Почему фаршированной, Яша? — спросил Вано, уже предвкушая остроту. — Почему фаршированной? А потому, что здесь уже много фрицев к рыбам на закуску отправлено. Так что тут каждая рыба заранее уже нафарширована фрицем. Но вот все застыли в тщательно оберегаемом молчании. Ботик наш нырнул в синий мрак тени, которую отбрасывали скалы мыса. Двигатель заработал ещё тише. Мы подходили. Велихов знаком приказал готовиться к высадке. Прошла минута. Другая. Бот остановился совсем. На скалы были бесшумно спущены сходни, и тут я увидел, что Яков Барабасик рывком расстегнул ворот на груди: под курткой оказалась полосатая фуфайка — матросская тельняшка «морская душа». — А ну, — почти неслышным шёпотом произнёс Барабасик, — а ну, ребятки... Как у нас в двадцатом году пели: «Нет ни папы, нет ни мамы... Тридцать, сорок и четыре... Севастополь, Симферополь, Крым, Одесса, Мелитополь...» Даёшь ходу! И, едва дождавшись команды, с ножом-бебутом в одной руке, с гранатой в другой, минуя сходни, он прыгнул с борта в чёрную, обжигающую морозом воду у берега. Сначала всё было тихо. Немцы не заметили нас. Велихов выбрал хороший момент для высадки, дождавшись, когда луна зашла за облако. Барабасик в темноте добрался вместе с пятью товарищами до блиндажа, прыгнул сзади на часового, зажал ему рот, ударил ножом и, перешагнув через упавшего, ворвался первым внутрь землянки. Там, в блиндаже, произошла молчаливая и жестокая схватка. Немцы не успевали даже вскрикнуть со сна. Пятеро из них были мгновенно убиты. Троих с заткнутыми ртами погнали к боту. Но в соседней землянке проснулись. Солдаты выбегали в одном белье, стреляли во все стороны из автоматов, припадая за камни. Взвились тревожные ракеты. Откуда-то из-за скал ударили по нас миномёты. В воде, возле самого борта, визжа и рыча, взметнулись кипящие пенные столбы. Надо было уходить. На берегу грохнули четыре мощных взрыва. Багровые зарницы пронизали ночь. С шумом осыпались камни. Это разведчики гранатами подорвали склад боеприпасов, рванули мины под береговыми орудиями. Дело было сделано. Отстреливаясь, разведчики спешили к боту, на котором был уже запущен двигатель. Двоих наших раненых принесли на руках товарищи. «Языков» уложили в трюме. Теперь все были на борту. Можно было уходить. Но опять не оказалось Барабасика. Окишев, Вано и ещё один разведчик, проклиная Барабасика и его вредный характер, из-за которого вечно всем одно беспокойство, кинулись на поиски пропавшего. Разрывы мин слепили и оглушали нас. Осколки в двух местах продырявили рубку нашего кораблика. Вдруг Велихов закричал: — Вот он, чертяка! И при свете луны мы увидели маленькую фигурку Барабасика. Он вёл огромного полураздетого обер-лейтенанта. Барабасик подгонял его сзади, тыча рукояткой ножа в поясницу: — А ну, ходи веселее, не играй на моих нервах, не действуй мне на характер! Когда мы были уже далеко в море и луна, спрятавшаяся было за набежавшие тучи, снова растворила в своём зеленоватом свечении мрак полярной ночи, я заметил, что грудь и лицо Барабасика залиты кровью. — Вы ранены? — А, чистый пустяк! — заворчал он. — Это большею частью даже не моя кровь. Это я там в землянке у них... замарался... Внезапно он замолчал, пошатнувшись, и быстро присел на палубу. Я наклонился к нему. Меня обдало горячечным жаром, исходившим от него. Он был совершенно болен, наш Барабасик! Первым, кого мы увидели на своём берегу, был негодующий врач. Он накинулся на нас и на Барабасика, который сам уже не мог стоять на ногах от слабости. И мы узнали, что Барабасик просто-напросто удрал из госпиталя, услышав, что разведчики собрались без него в поход. На следующее утро вместе с Велиховым, Окишевым и Вано мы отправились в госпиталь навестить Барабасика. Мне захотелось узнать у моряков-разведчиков некоторые подробности о Барабасике. — Он наш, кавказский, — убеждённо сказал мне Вано. — С Чёрного моря. — Кто это его тебе на прописку дал, — возразил Окишев, — когда он из наших краёв! Хоть, может, и не природный, да на строительстве работал у нас, в Сибири. — Там разберёмся, кто и откуда, когда после войны домой поедем, литеры на проезд будем брать, — проговорил лейтенант Велихов. — Пишите, в общем: парень-герой, рождения тысяча девятьсот двадцатого года, родом из наших, комсомольского племени, североморского звания... (Л.А. Кассиль)

(1) Формировать в людях воспитанность нужно прежде всего через уважение к труду, к делу, которому посвятил себя. (2) Дидро говорил, что недостаточно делать добро, надо ещё делать его хорошо. (3) В юности я однажды сама подверглась такому воспитанию. (4) Я только что поступила в Художественный театр. (5) Шагаю по коридору, а навстречу мне Константин Сергеевич Станиславский. (6) Я впервые увидела его так близко. (7) Идёт могучий и красивый, смотрит на меня с высоты своего роста, и сердце моё замирает от восторга и волнения. (8) И вдруг вся его могучая фигура становится на цыпочки и легко-легко, бесшумно движется. (9) «Вы умеете ходить по театру?» - спрашивает. (10) И не дожидаясь ответа, объясняет: «Вы сейчас проходите мимо сцены, а там, может быть, репетиция, и, значит, надо ходить очень-очень тихо». (11) Не столько его слова, сколько лёгкая, осторожная походка оставили в моей памяти отметку на всю жизнь. (12) Вот что значит уметь воспитывать других собственным примером! (13) Жизнь даёт немало поводов к раздражению по пустякам. (14) Ничего не стоит обидеть человека в автобусной толкучке, в очереди в магазине... (15) Если не сдержался, по ничтожному поводу задел обидным словом человека - значит унизил не только его, но прежде всего самого себя, что-то потерял в себе, стал беднее. (16) В Москве работа телефонной сети оставляет желать много лучшего. (17) Порой правильно наберёшь номер, а попадаешь совсем не туда, куда нужно. (18) И вдруг тебе раздражённо: «Набирайте правильно, не мешайте работать!» (19) И как приятно бывает, когда на другом конце провода неизвестный тебе человек, которого, наверное, никогда в жизни не встретишь, скажет мягко и вежливо, что вы ошиблись номером. (20) Телефонное недоразумение, а человек в нём не уронил своего человеческого достоинства. (21) Бывает так - все люди вокруг умные, симпатичные, хорошие, друг друга знающие. (22) Собрались дружески поговорить, а разговора не получается. (23) Говорят все разом. (24) Шумно и с увлечением. (25) Каждый о своём и совсем не слушает собеседника. (26) Каждый исключает каждого, поэтому вянет беседа, и уже нет того благодатного общения, которое так обогащает. (27) Быть в каком-нибудь обществе - это не значит собраться в кучу. (28) Это значит встретиться с людьми и воспринимать их мысли, их характеры, их поведение. (29) Встретиться с личностью - значит понять её, обогатить себя. (30) Уметь разговаривать - это значит уважать собеседника. (31) «Не следует завладевать разговором, как вотчиной, из которой имеешь право выжить другого»,- говорил Цицерон. (32) Бывает, что мы не спорим, а навязываем своё мнение упорно, даже грубо, совершенно не интересуясь возражением, а ведь надо выслушать и другую сторону. (33) Это культура взаимоотношения. (34) Мы порой не обращаем внимания не только на то, что мы говорим, но и как мы говорим. (35) Торопимся, даже слов не договариваем. (36) Не всегда умеем ещё гордиться своим языком, а ведь язык наш удивительно красивый. (37) Содержание неотделимо от формы. (38) Воспитанного человека нетрудно распознать с первого взгляда. (39) Облик его говорит сам за себя. (40) Он не теряется в незнакомом обществе, умеет сидеть за столом, красиво и аккуратно есть. (41) Не будет разговаривать с женщиной, держа руки в карманах или папироску во рту. (42) Он не забудет снять головной убор, когда входит в помещение или когда слышит на торжественной церемонии исполнение Государственного гимна. (43) Он разрешит неожиданный житейский конфликт скорее юмором, чем досадой. (44) Во всём своём поведении он естественен и прост. (45) Иногда на сцене пытаются изобразить общество сверхвоспитанных людей. (46) Актёры и актрисы манерно держат руки, манерно ходят, манерно говорят. (47) И эта мещанская изломанность выдаётся за «высший класс» поведения. (48) А подлинный «высший класс» воспитанности - это простота, естественность и непринуждённость. (49) Быть среди людей Человеком - великое счастье. (50) Пусть испытают это счастье все. (По С. Гиацинтовой) Гиацинтова Софья Владимировна (1895—1982) — русская советская актриса, театральный режиссёр, педагог.

(1)В то время как я подходил к другой хижине, послышался шорох. (2)Оглянувшись в направлении, откуда слышался шорох, увидал в недалёких шагах как будто выросшего из земли человека, который поглядел секунду в мою сторону и кинулся в кусты. (3)Почти бегом пустился я за ним по тропинке, размахивая красной тряпкой, которая нашлась у меня в кармане. (4)Оглянувшись и видя, что я один без всякого оружия и знаками прошу подойти, он остановился. (5)Я медленно приблизился к дикарю, молча подал ему красную тряпку, которую он принял с видимым удовольствием и повязал её себе на голову. (6)Папуас этот был среднего роста, тёмно-шоколадного цвета, с матово-чёрными, курчавыми, как у негра, короткими волосами, широким сплюснутым носом, глазами, выглядывавшими из-под нависших надбровных дуг, с большим ртом, почти, однако же, скрытым торчащими усами и бородою. (7)Весь костюм его состоял из тряпки шириною около 8 см, повязанной сначала в виде пояса, спускавшейся далее между ног и прикреплённой сзади к поясу, и двух тесно обхватывающих руку над локтем перевязей, род браслетов из плетёной сухой травы. (8)За одну из этих перевязей или браслетов был заткнут зелёный лист, за другую на левой руке — род ножа из гладко обточенного куска кости, как я убедился потом. (9)Хорошо сложён, с достаточно развитой мускулатурой. (10)Выражение лица первого моего знакомца показалось мне довольно симпатичным; я почему-то подумал, что он будет меня слушаться, взял его за руку и не без некоторого сопротивления привёл его обратно в деревню. (11)На площадке я нашёл своих слуг, Ульсон и Бой меня искали и недоумевали, куда я пропал. (12)Ульсон подарил папуасу кусок табаку, с которым тот не знал, что делать, и, молча приняв подарок, заткнул его за браслет правой руки. (13)Пока мы были среди площадки, из-за деревьев и кустов стали показываться дикари, не решаясь подойти и каждую минуту готовясь обратиться в бегство. (14)Они молча и не двигаясь стояли в почтительном отдалении, зорко следя за движениями путешественников. (15)Так как они не трогались с места, я должен был каждого отдельно взять за руку и притащить в полном смысле слова к нашему кружку. (16)Наконец, собрав всех в одно место, усталый, сел посреди них на камень и принялся наделять разными мелочами: бусами, гвоздями, крючками для ужения рыбы и полосками красной материи. (17)Назначение гвоздей и крючков они, видимо, не знали, но ни один не отказался их принять. (18)Так как солнце уже село, я решил, несмотря на интерес первых наблюдений, вернуться на корвет, вся толпа проводила меня до берега, неся подарки: кокосы, бананы и двух очень диких поросят, у которых ноги были крепко-накрепко связаны и которые визжали без устали; всё было положено в шлюпку. (19)В надежде ещё более укрепить хорошие отношения с туземцами и вместе с тем показать офицерам корвета моих новых знакомых, я предложил окружившим меня папуасам сопутствовать мне к корвету на своих лодках. (20)После долгих рассуждений человек пять поместились в двух лодках, другие остались и даже, казалось, усиленно отговаривали более отважных от смелого и рискованного предприятия. (21)Одну из лодок я взял на буксир, и мы направились к «Витязю». (22)На полдороге, впрочем, и более смелые раздумали, знаками показывая, что не хотят ехать далее, старались отдать буксир, между тем как другая, свободная лодка быстро вернулась к берегу. (23)Один из сидевших в лодке, которую мы тащили за собою, пытался даже своим каменным топором перерубить конец, служивший буксиром. (24)Не без труда удалось втащить их на палубу: Ульсон и Бой почти что насильно подняли их на трап. (25)На палубе я взял «пленников» под руки и повёл; они от страха тряслись всем телом и не могли без моей поддержки держаться на ногах, полагая, вероятно, что их убьют. (26)Между тем совсем стемнело, был принесён фонарь, и дикари мало-помалу успокоились, даже повеселели, когда офицеры корвета подарили им разные вещи, угостили чаем, который они сразу выпили. (27)Несмотря на такой любезный приём, они с видимым удовольствием и с большою поспешностью спустились по трапу в свою лодку и быстро погребли обратно к деревне. (По Н.Н. Миклухо-Маклаю*) * Николай Николаевич Миклухо-Маклай (1846-1912) — российский этнограф, антрополог, биолог, путешественник и просветитель.

(1)В нашем доме живёт мальчик. (2)Мы познакомились с ним, когда я выносил во двор оставшиеся после ремонта провода и изоляторы. (3)У него загорелись глаза. (4)Он забрал у меня всё. (5)А потом как-то мне понадобился напильник, и я пошел к нему. (6)С тех пор всегда обращаюсь к нему, когда мне нужна техпомощь. (7)В одной из двух комнат маленькой квартиры оборудован его рабочий уголок. (8)С потолка спускаются авиационные модели. (9)И вентилятор у него на столе самодельный. (10)А под столом бегает фантастический вездеход собственной конструкции. (11)Родители относятся с уважением к техническим поискам сына. (12)На него не кричат, когда он приносит домой шурупы, гайки, обрезки жести. (13)Ему не говорят: «(14)3ачем мусору натаскал!». (15)Родители понимают: для него это не мусор. (16)Без этого он не сумеет мастерить машины. (17)Как знать, может быть, и создавать своё будущее! (18)Не всякая семья может пойти навстречу желаниям и интересам ребёнка. (19)Родители великого английского ученого Фарадея отдали его в ученики к переплётчику потому, что не имели возможности дать ему образование по способностям, да и просто не могли понять, к чему стремится их сын. (20)Но когда высокообразованные и обеспеченные люди, какими были родители замечательных русских биологов Ковалевских, сделали всё, чтобы помешать детям заниматься естественными науками, они поступили так не потому, что не имели возможности дать им естественнонаучное образование, а потому, что считали: детям не пристало самим определять выбор своего пути. (21)Фарадею не в чем было упрекнуть своих родителей. (22)А вот Ковалевским, вероятно, было в чём своих родителей упрекнуть! (23)Мы тревожимся, когда наши дети сдают экзамены. (24)Но ведь и нам не следует забывать о трудном экзамене, который мы держим перед своими детьми, помогая или не помогая им правильно определить свой путь, объясняя или забывая объяснить, как в выборе этого пути сливаются ответственность человека перед собой и перед обществом. (25)Выбор пути начинается, когда ребёнок строит свою первую модель, он рисует свой первый рисунок, впивается в одну книгу и отбрасывает другую, когда он первый раз присматривается к тому, что делаете вы и как вы это делаете. (2б)В записной книжке Чехова есть такие строки: «(27)Бездарный учёный, тупица, прослужил 24 года, не сделав ничего хорошего, дав миру десятки таких же бездарных узких учёных, как он сам. (28)Тайно по ночам он переплетает книги — это его истинное призвание…». (29)Горечь этих строк вызвана не одной лишь судьбой человека, ошибившегося в выборе пути. (30)Не горше ли была для Чехова мысль о тех, перед кем этот мнимый учёный представал как деятель науки? (31)Безоговорочно и беспощадно решил Чехов эту тему в образе Серебрякова из пьесы «Дядя Ваня». (32)Чехов сказал о нём: «(33)…Старый сухарь, учёная вобла… ровно двадцать пять лет читает и пишет об искусстве, ровно ничего не понимая в искусстве». (34)Нередко человек, выбирая профессию «без любви», выбирает её и «по расчёту». (35)По расчёту в самом прямом смысле этого слова. (36)Люди, равнодушные к своему делу, часто оказываются отнюдь не равнодушными к «приданому», которое это дело может принести. (37)Когда человек не любит свою профессию, за такой «брак без любви» расплачиваются не только он сам, но и его близкие. (38)Человек, берущийся не за свое дело, редко приносит людям пользу, и очень часто — вред. (По С.Л. Львову)

(1)Одна из газет обратилась ко мне с просьбой поделиться раздумьями о школьном обучении — проблеме, которая, несомненно, принадлежит к самым важным и сложным проблемам нашего времени. (2)Я приветствую всякий деловой и конструктивный разговор о школе. (3)Я с интересом читаю статьи об организации учебного процесса, о программах, о профессиональной ориентации учащихся, но первейшая роль в школьном деле, конечно же, принадлежит учителю. (4)Именно от его таланта, от масштабности и богатства его личности, от его душевной щедрости во многом зависит духовный климат школы, нравственный тип человека, который она выращивает. (5)И тут мне хочется вспомнить об Алексее Фёдоровиче Калинцеве — моём незабвенном учителе. (6)Всё поражало нас, школьников, в этом немолодом уже человеке. (7)Поражали феноменальные по тем далёким временам знания, поражала неистощимая и в то же время спокойная, целенаправленная энергия, поражал даже самый внешний вид его, всегда подтянутого, собранного, праздничного. (8)Никогда не забуду свою первую встречу с Учителем. (9)Был мартовский воскресный морозный и ясный день 1934 года, и я, четырнадцатилетний деревенский паренёк, с холщовой сумкой за плечами, в больших растоптанных валенках с ноги старшего брата, впервые в жизни вступил в нашу районную столицу — Карпогоры. (10)Тогда это было обыкновенное северное село, по мне в нём всё казалось удивительным: и каменный магазин с железными дверями и нарядной вывеской, и огромное, по тогдашним моим представлениям, здание двухэтажной школы под высоким, мохнатым от снега тополем, где мне предстояло учиться, и необычное для моей родной деревни многолюдье на главной улице. (11)Но, помню, всё это вмиг забылось, перестало для меня существовать, как только я увидел Алексея Федоровича. (12)Он шёл по снежному утоптанному тротуару один-единственный в своем роде — в поскрипывающих на морозе ботинках с галошами, в тёмной фетровой шляпе с приподнятыми полями, в посверкивающем пенсне на красном от стужи лице, и все, кто попадался ему навстречу -пожилые, молодые, мужчины, женщины, — все кланялись ему. (13)А старики даже шапку с головы снимали. (14)И он, всякий раз дотрагиваясь до шляпы рукой в кожаной перчатке, отвечал: «Доброго здоровья! Доброго здоровья!» (15)Такого я ещё не видывал. (16)Не видывал, чтобы в наши лютые морозы ходили в ботинках, в шляпе, чтобы все от мала до велика так единодушно почитали человека. (17)Да, Алексей Фёдорович умел поддержать своё реноме народного учителя: самая обычная прогулка по райцентру у него превращалась в выход, но, конечно, великую любовь и уважение к себе моих земляков он снискал прежде всего своим безответным, поистине подвижническим служением на ниве народного просвещения. (18)Мысль, которая сама собой напрашивается, когда я обращаюсь к светлой памяти моего незабвенного Учителя, — мысль, впрочем, не новая, — о пополнении нынешней армии учителей мужчинами. (19)Сейчас можно услышать: дисциплина в школе упала, авторитет учителя пошатнулся. (20)Общеизвестно: школа — зеркало общества. (21)Но ясно и другое: многие проблемы современной школы связаны ещё и с тем, что она по своему преподавательскому составу стала, в основном, женской. (22)С моей точки зрения, это придает одностороннее направление всему школьному’ воспитанию. (23)Великое дело — школа. (24)Нет в нашем обществе фигуры более важной, чем учитель. (25)И как тут не вспомнить слова моего старого Учителя, который любил в торжественные минуты говорить: (26) — Учитель — это человек, который держит в своих руках завтрашний день страны, будущее планеты (по Ф. А. Абрамову) *Абрамов Фёдор Александрович (1920-1983) - советский писатель, критик, публицист.

(1)Ветер, со свистом гулявший двое суток по полям и пустынным улицам, притих; лес, когда вошла в него Катя, стоял, словно неживой, – ни одна ветка не шевелилась. (2)Завязав потуже шаль, она пошла и снова остановилась: близко послышались голоса. (3)Немцы… (4)Хотела спрятаться за дерево, но её уже заметили. (5)Это были эсэсовцы из отряда Шенделя. (6)Катя побежала. (7)За спиной её грохнул залп. (8)Одна из пуль просвистела возле виска, другая вырвала клок из рукава полушубка. (9)Она не волновалась: на каждом шагу ее ждала смерть – привыкла. (10)К тому же – лес; здесь она дома. (11)Только не горячиться, вернее выбрать решающую минуту. (12)За поясом у неё было две гранаты. (13)Она отцепила их и стала ждать. (14)От немцев отделились две фигуры и пошли прямо на неё. «(15)Только двое!» «(16)Ну, двое, так двое!» (17)Она бросила гранату и побежала. (18)Выстрелы гремели за спиной, но, странно, свиста пуль не было слышно. (19)Катя оглянулась. (20)Оба немца, сражённые её гранатой, валялись на снегу, а там, где были остальные, в облачках дыма вспыхивали огоньки. (21)Однако пули летели не к ней, а совсем в обратную сторону. «(22)Кто же в той стороне? (23)Партизаны? (24)Да, впрочем, это неважно, кто именно: стреляют в немцев – значит, свои… (25)А раз свои, надо скорее помочь», – всё это мгновенно пронеслось в её голове. (26)Не пригибаясь, она кинулась к немцам. (27)Сквозь дым разорвавшейся гранаты увидела: два солдата вскочили и побежали. (28)Следом за ними, заржав, метнулся белый конь, второй – с чёрными пятнами на боках – пронёсся мимо неё, волоча на стремени мёртвого немца. (29)На снегу остались четыре немца, убитые не то её гранатой, не то пулями тех, кто так вовремя подоспел на выручку. (30)Она выжидательно обернулась в ту сторону, откуда стреляли свои. (31)Из-за деревьев вышел высокий мужчина в пальто, с винтовкой в руках. (32)Катя пригляделась к нему и обмерла: «Федя!» (33)Федя смотрел на неё, не узнавая: она стояла перед ним в рваном полушубке, лицо закрывала шаль. (34)Он медленно снял с головы шапку. — (35)Здравствуйте. (36)Вы не партизанка? (37)Я партизан ищу. (38)На лице его лежало выражение сурового спокойствия; глаза смотрели холодно. — (39)Феденька! — вырвалось, наконец, у Кати, но неуверенно, робко: она все ещё не могла окончательно поверить, что перед ней он. (40)Федю качнуло. (41)Почувствовав, как светло и жарко стало у него на душе, тот понял: он жив и любовь в его сердце жива. (42)Даже на расстоянии, даже сквозь голубовато-серый ночной воздух Катя увидела, как радостно вспыхнули его глаза. (43)Она бросилась к нему и разрыдалась на его груди. (44)Нет, она никогда не предполагала, что любовь может быть такой сильной. (45)То, что творилось у неё в груди, в голове, во всём теле, было похоже на дружную весну, на половодье. (46)Каждый нерв жил, пел. (47)А все вместе они были как бы неисчислимыми тысячами журчащих ручейков, горячих, таких горячих, что тело, казалось, охватывало пламенем. (48)Как бы желая защититься от захлестнувшего её чувства, она попыталась думать о детишках, плачущих в холодных и тёмных избах, об их матерях, терзающихся за колючей проволокой, но вокруг шумел лес, и в этом шуме слышался страстный, нежный шёпот: — Сказка моя голубоглазая! (49)Казалось, что тяготы войны, страдания – всё-всё забылось. (50)Они стояли в чаще леса, недалеко от места недавнего боя. (51)Над головой раскинулось просторное звёздное небо. (52)Сосны стояли тесно, будто одевшаяся снегом, застывшая толпа гигантов. — (53)Хочешь, сквозь весь лес на руках бегом пронесу? (54)В глазах её замелькали золотистые точечки. (55)И сколько ласки, сколько нежности было в их светящейся голубизне! — (56)После войны, — скрепя сердце прошептала она. (По Н.З. Бирюкову)* * Николай Зотович Бирюков (1912-1966 гг.) – русский советский писатель.

Когда задумываешься над понятием «всесторонне развитая личность», в сознании возникают не идеи, не исполненные совершенства фигуры, а просто живые люди. Из тех, что встречались в жизни. Я ими восхищался. Некоторыми восхищаюсь до сих пор. Тщетно пытался на них походить, но неизменно чего-то недоставало — чего? Может быть, особого дара? Каких-то неуловимых, а может быть, самых главных человеческих качеств? В детстве меня поразил один мальчик. Он был как раз такой удивительно «всесторонне развитой личностью». Лева Федотов. Несколько раз я поминал его то в газетной заметке, то в рассказе или повести, ибо Лева покорил воображение навеки. Он был так непохож на всех! С мальчишеских лет он бурно и страстно развивал свою личность во все стороны, он поспешно поглощал все науки, все искусства, все книги, всю музыку, весь мир, точно боялся опоздать куда-то. В двенадцатилетнем возрасте он жил с ощущением, будто времени у него очень мало, а успеть надо невероятно много. Времени было мало, но ведь он не знал об этом. Он увлекался в особенности минералогией, палеонтологией, океанографией, прекрасно рисовал, его акварели были на выставке, он был влюблен в симфоническую музыку, писал романы в толстых общих тетрадях в коленкоровых переплетах. Я пристрастился к этому нудному делу — писанию романов — благодаря Леве. Кроме того, он закалялся физически — зимой ходил без пальто, в коротких штанах, владел приемами джиу-джитсу и, несмотря на врожденные недостатки — близорукость, некоторую глухоту и плоскостопие, готовил себя к далеким путешествиям и географическим открытиям. Лева был первой всесторонне развитой личностью, с кем я встречался в жизни. Его убили на войне. Трудно сказать, кем бы стал этот редкостно одаренный человек, — мог бы стать тем, и тем, и этим. Вся глубинная Левина страсть, все его увлечения, поиски, жадность к жизни, наслаждение плодами человеческого ума исходили из внутренней потребности самопознания и самостановления. Поскорее определить себя в безбрежно великом мире! Тут не было никакого подталкивания извне. По сути дела, этот мальчик всему научился сам. Из чего делаю вывод: всесторонне развитая личность — итог самостоятельности мышления и чувства ответственности перед жизнью. Поразителен факт, о котором я узнал много лет спустя после гибели Левы. Его мать дала мне дневники, которые Лева вел почти все школьные годы. Мы заканчивали тогда девятый класс. В начале июня Лева записывал, что война начнется в середине или в конце июня. Благодаря тому, что немцы нападут на нас коварно, неожиданно, они будут иметь преимущество и в первые месяцы захватят большую территорию. Война будет кровопролитной и долгой. Далее в дневнике идет подробное и потрясающе точное предвидение хода войны, вплоть до того, что оборона Одессы будет длиться несколько месяцев и немцы окружат Ленинград, но взять его не смогут. В конце этих торопливых, сделанных неряшливым школьным почерком записей выражена твердая уверенность в нашей победе: фашистская Германия будет разгромлена! Гениальные мальчики не переводятся на нашей земле. Вероятно, гениальность и есть иное, старомодное и романтическое определение того, что именуется «всесторонне развитой личностью». Не всем дана подобная благодать, но все могут — и должны — к этим вершинам стремиться. Один человек спросил: а какой прок от этих «всесторонне развитых личностей»! Прок есть. Люди, подобные Леве Федотову, распространяют вокруг себя большую — хотя невидимую подчас — пользу. Добро, человечность, талант, любовь к жизни окрашивают в свой цвет то, что соприкасается с ними. (Ю.В. Трифонов)

(1) Ночью в ближайших от моста селах немцы подняли жителей прямо с постелей и погнали на строительство. (2) Метель слепила людям глаза и швыряла их из стороны в сторону. (3)Всех прибывающих немцы останавливали возле строительной площадки и выстраивали по обе стороны дороги. (4) Солдаты дали кому лом, кому — лопату и приказали рыть. (5)Земля под снегом промерзла и поддавалась плохо. (6)На тех, кто осмеливался отдыхать, немцы набрасывались, как воронье, — стаями. (7)Пот лил с людей, словно они работали в жарко натопленной бане. (8)Многие сбросили с себя полушубки и куртки. (9)К утру, когда стали подходить жители дальних деревень, по обе стороны дороги очертились широкими канавами два белых прямоугольника. (10)По приказу Швальбе солдаты разогнали падающих от усталости людей по местам их постоянной работы, а сами принялись оцеплять канавы рядами колючей проволоки. (11)Люди заволновались. (12)Неужели за колючую изгородь всех загонят? (13)А как же с детьми и стариками? (14)В полдень волнение усилилось: немцы стали нумеровать работающих — жирно мазали спины крахмалом и наклеивали по два белых матерчатых квадрата. (15)На одном значилась написанная черным цифра, на другом — начальная буква названия села. (16)Женю присоединили к великолужанам, приклеив к ее спине знак: «В-94». (17)Перед вечером она осторожно подошла к покатнинцам, которые работали на распилке. (18)Пильщик, на спине которого было крупно помечено «П-11», повернул на ее шаги голову — это был Фрол Кузьмич. (19)Его-то и разыскивала Женя. (20)Еще утром старик шепнул ей, что он и остальные покатнинцы намереваются бежать с наступлением вечерних сумерек, и просил помочь отвлечь чем-либо немцев. (21)До сегодняшнего дня был один возможный путь — поле: с наступлением темноты ползком, прячась за бугорками, партизаны могли бы незаметно подкрасться к берегу и завладеть танками или уничтожить их. (22)Но теперь этот путь прегражден колючей проволокой и рвами. (23)Женя взглянула на мост. (24)Два пролета были совсем готовы, цементировали настил… (25)Превратится в железобетонное тело скелет третьего пролета — и пойдут по мосту поезда на Москву. (26)— Пока остаемся, — сурово сказал Фрол Кузьмич. (27)— Если нет другого исхода, до конца останемся, обмозгуем там, — он опять кивнул в сторону колючей изгороди, — и постараемся работнуть так, что Гитлер не обрадуется мостику. (28)Так и передай своим. (29)Из низины, в которой просеивали песок, прибежал Минька. (30) «П-19» — прочла Женя на его спине, а Фрол Кузьмич, увидев сына, рассвирепел: (31)— Ты что же это, а? (32)Я тебе, подлецу, что приказал? (33)Минька обиженно отвернулся. (34)— А кто вам смолу станет приносить? — буркнул он, надвигая на лоб мохнатую шапку. (35)Фрол Кузьмич молчал. (36)Минька заплакал и прижался к отцу, спрятав лицо в его расстегнутой куртке. (36)Чтобы совладать с собой, до слез тронутый старик отстранил сына и взялся за пилу, хотя сумерки сгустились уже настолько, что не было видно нанесенных на бруски линий. (37)Женя мрачно смотрела на покатнинцев, которые с клеймами на спинах, под конвоем немцев, зашагали к колючей проволоке. (38)Впереди шли Фрол Кузьмич и Минька — «П-11» и «П-19». (39)В этой же группе шагали тетя Нюша и Клавдия. (40)Великолужане выстраивались возле самых бетономешалок. (41)Женя встала с краю — на случай, чтобы удобнее было бежать. (42)— Для каждого села наказание — десять дней ареста, — хлестнул людей его голос. (43)— Если в течение этого срока никто не получит замечания, все пойдут домой. (44)Если в течение этого срока хоть один человек будет уличен в саботаже, все село пробудет за колючей проволокой до конца работ, а дальше — посмотрим… (45)Воспользовавшись тем, что внимание немцев было сосредоточено на людях, входивших за колючую проволоку, Женя пробралась к самой кромке берега, спустилась вниз и поползла. (46) У нее была важная задача: добраться до своих, чтобы передать, что их ждут – женщины, дети, старики. (По Н. З. Бирюкову). Н. З. Бирюков – русский советский писатель.

Молодые женщины, выходящие погулять с малышом на площадку, нередко рассказывают, что многие современные мамы не делают своим детям замечания, даже когда те откровенно безобразничают: хватают чужие игрушки, дразнятся, дерутся. «Пусть учатся сами между собой разбираться», — говорят они тем, кто выражает удивление такой политикой невмешательства. А некоторые вмешиваются, но так, что лучше бы они этого не делали. Как тигрицы, кидаясь на защиту безобразников, они тем самым, естественно, им потакают. Да еще и подводят под свое потакание идейную базу: дескать, любящие родители должны всегда быть на стороне своего ребенка! Кто его защитит, если не я? Кому, кроме меня, он нужен в этом жестоком мире? Если такие установки сохраняются и дальше, ребенок окончательно распоясывается, психика его расшатывается, и заканчивается это плачевно. Поэтому среди убежденных, принципиальных «потакальщиков» (которых, кстати сказать, немного, хотя пропаганда «свободного» воспитания идет уже не первый и даже не десятый год) преобладают люди, мягко говоря, своеобразные. Им самим чаще всего требуется как минимум психологическая помощь. Гораздо больше сейчас тех, кто вроде бы детей воспитывает, но дальше формирования социально-бытовых навыков и приучения к элементарной дисциплине (убрать игрушки, приготовить уроки) дело зачастую не идет. Воспитание же нравственных качеств, во-первых, происходит «по остаточному принципу»: если хватает времени, которое обычно в дефиците. А во-вторых, при нынешнем «плюрализме мнений», а точнее — неразберихе в области ценностей, у многих взрослых весьма сумбурные и противоречивые представления о том, какие именно качества им следует поощрять и развивать в своем ребенке, и что для этого необходимо делать. С двенадцатилетним сыном моих знакомых недавно произошел чудовищный случай. Двое ребят избили его прямо на уроке в присутствии учительницы. Сначала, задираясь, запихнули ему что-то за шиворот, а когда он отмахнулся, повалили вместе со стулом на пол и принялись бить ногами, в том числе по лицу, сломали нос, нанесли серьезную черепно-мозговую травму. Мать избитого ребенка написала заявление в милицию, и тут… мнения родителей разделились. Казалось бы, о чем спорить? Но нет! Нашлись такие, которые ее осудили и приняли сторону Диминых обидчиков. Дескать, не надо было отмахиваться, сам напросился. Стерпел бы — ничего и не было бы. А теперь из-за него ребят на учет поставили. А ведь никто из этих людей (даже, наверное, родители обидчиков) не хочет, чтобы их дети выросли подонками и подлецами. И хотя бы краем уха слышали, что лежачего не бьют, тем более ногами по лицу. Есть надежный компас, который не позволит сбиться с пути даже в страшную бурю, когда вокруг царит хаос. Компас этот — наша совесть. (Т.Л. Шишова) Татьяна Львовна Шишова — общественный деятель, публицист, педагог, психолог, драматург.

(1)Чехов приходит к нам в детстве и сопровождает нас всю жизнь: так же, как Свифт, Сервантес, Пушкин, Толстой. (2)Это качество гениев. (3)Детьми нас поражает история рыжей собачки, похожей на лисицу, помеси таксы с дворняжкой (помните смерть гуся, бедного гуся Ивана Ивановича? Помните, помните! То, что потрясло в детстве, - не забывается), и путешествие Белолобого в волчью нору, и ужасный, непоправимый поступок мальчика Ваньки Жукова, который писал письмо «на деревню дедушке», и, конечно, это письмо не дойдет. (4) Это - на заре жизни. (5) Каждая книга открывается, как неизведанный мир, и мир открывается, как книга. (6) В Чехове необыкновенно не только то необыкновенно простое, о чем он рассказывает, но и сам тон его рассказов. (7) Он разговаривает с нами, как со взрослыми, то печально, то с улыбкой, и никогда ничему не поучает. (8) Вот это особенно приятно. (9) Потом наступает увлечение Антошей Чехонте, Чеховым «Осколков» и «Будильника». (10) Нет ничего смешнее маленьких рассказиков, где одни разговоры - но какие! (11) Ах, что за удовольствие читать вслух про глупых чиновников, смешных помещиков, жалких актеришек, крестьян с куриными мозгами! (12) А бесчисленные дачники, гувернантки, гимназисты, женихи, кухарки, тетки, городовые, с которыми случаются такие уморительные истории с неожиданными концами! (13) Ведь это смешно, когда ловят налима. (14) Кучер Василий лезет в воду: «Я сичас... Который тут налим?» (15) Чехов - любимый писатель юности. (16) Он и сам юн, когда создаются эти шедевры юмора, любит шутку, веселье, выдумка его неистощима, он работает упоенно, с блистательной быстротой... (17) Мы становимся старше, и меняется наша любовь к Чехову. (18)Она меняется всю жизнь. (19) Она вырастает тихо и незаметно, как куст сирени в саду. (20)Уже не «Заблудшие», не «Пересолил» восхищают нас, а поэтичный «Дом с мезонином», грустный и трогательный «Поцелуй», рассказ о даме с собачкой, о доброй Ольге Семеновне, которую все называли душечкой, об учителе Беликове. (21) А потом нам открывается бескрайний, ошеломляющий простор «Степи», мы угадываем затаенные глубины в «Крыжовнике», в «Мужиках», в «Ионыче», понимаем «Скучную историю», понимаем «Студента». (22) Нас пленяет театр Чехова. (23) И ещё остаются его письма, которые можно читать долго, до конца жизни, и до конца жизни будет длиться наше узнавание Чехова. (24)И будет расти, расцветать наша любовь к нему. (25) Чехов совершил переворот в области формы. (26) Он открыл великую силу недосказанного. (27) Силу, заключающуюся в простых словах, в краткости. (28) Чехов писал не о человечестве, но о людях. (29) Его интересовало не бытие человека, а жизнь его. (30) Жизнь одного конкретного человека. (31) Он делал эту работу с гениальным изяществом, с непоколебимой смелостью и с великим желанием сделать человека счастливым. (32) Холодным осенним вечером, у костра, студент Иван Великопольский рассказывает двум крестьянским женщинам историю про то, как Петр предал Христа во дворе первосвященника. (33) Для студента Петр не евангельская фигура, а живой человек, который плачет над своей слабостью. (34) «И исшед вон, плакася горько». (35) Женщины взволнованы рассказом, одна из них, старуха Василиса, тоже заплакала – а ведь какое ей дело до событий, произошедших девятнадцать веков назад? (36) И студент подумал, что «прошлое связано с настоящим неопределенной цепью событий, вытекающих одно из другого. (37) И ему показалось, что он только что видел оба конца этой цепи: дотронулся до одного конца, как дрогнул другой». (38) Так же как студент у костра, Чехов сумел в своем творчестве дотронуться до незримой цепи, связующей поколения, и она задрожала от него, от его сильных и нежных рук, и все еще дрожит, и будет дрожать долго... (39) В самом деле, разве не удивительно: нам понятны и близки мысли и чувства чеховских героев! (40) Ведь наша страна изменилась неузнаваемо, изменились нравы, быт людей, строй жизни, весь мир, нас окружающий. (41) И однако – как близки, как понятны! (42) Но не щемящая сердце грусть, не безнадежная мечтательность чеховских героев делают их такими близкими. (43) Нас волнует другое. (44) Мы чувствуем исходящий из чеховских рассказов и пьес страстный призыв: «Люди, сделайтесь лучше! Будьте добрее, красивее, чище! Станьте счастливыми!» (45) Этот призыв к совершенству и счастью, окрыляющий все творчество Чехова, будет волновать людей всегда. (46) Ибо всегда человек будет стремиться стать лучше. (Ю.В. Трифонов)