Банк заданий ЕГЭ по русскому языку - страница 460

Дрессировщик показывает все новое искусство своего слона. Слон бьет в барабан, звонит в колокольчик, жонглирует стулом и проделывает еще много других номеров. Наконец кофейный старичок подходит к краю эстрадки и обращается к зрителям на ломаном русском языке, сильно наперченном буквой «х». Он просит, чтобы одна дама (он произносит «одхин дхама») – «не муж-ч-хин, нет, нет, – дхама, женчин», – чтобы женщина взошла на эстраду, и тогда слон скажет ей «один прекр-х-асный слов»… Легким движением смуглых рук дрессировщик делает приглашающий жест: – Сюда, сюда!.. Один женчин!.. Но проходит секунда, две, три – и ни одна «женчин» не выражает желания идти на эстраду. Глаза индийского старика с кофейной кожей становятся грустные, испуганные, в них почти отчаяние. Он беспомощно оглядывается. Ведь срывается, срывается номер! – Один дама… Один женчин… Сюда! Это он просит упавшим голосом, почти тихо. Мы с мамой стоим около самой эстрады. И вдруг неожиданно для самой себя я говорю громко, протягивая руки: – Я… я пойду! Мама обомлела, она даже не успевает удержать меня хоть за рукав. Старый индиец, просияв, поднимает меня под мышки на эстраду и ставит на стул: – Нич-х-его… Мерси… Не надо боисся… Он отдает короткий приказ слону и вкладывает ему что-то в хобот… Слон опускается на передние колени – и протягивает ко мне хобот с букетиком весенних цветов. Публика аплодирует – ей понравилось. Старый индиец говорит мне с улыбкой: – Мой с-х-лон говорить: вы есть самый прек-х-расный дама! Надо что-то сказать ему – поблагодарить за цветы, – наконец, попрощаться, что ли. Взрослые это умеют – мама бы сказала очень мило все, что нужно… Но я, конечно, этого не умею! Я привстаю и от души целую его в щеку кофейного цвета. И, как всегда, когда волнуюсь, говорю одно вместо другого: не «спасибо за цветы», а «с добрым утром»! Публика смеется и аплодирует. Слон и старик уходят с эстрады. Тут всеобщее внимание переключается на другое: лысый служитель объявляет, что сейчас знаменитая укротительница «мадмазель» Ирма войдет в клетку и покажет высшую школу дрессировки хищных зверей. В заключение чего «мадмазель» Ирма исполнит «смертный номер»: вложит свою голову в пасть льва Альфреда. Публика спешит к клеткам хищников, чтобы увидеть эти чудеса. Около пустой эстрады остаемся только мы с мамой, да Шабановы, да тот старенький дедушка с внучком, объяснявший маме, что такое «зеберь». – Леночка… – говорит маме потрясенная, перепуганная Серафима Павловна, – это же… Дорогая моя, это же просто не знаю что! Такая послушная, скромная девочка, и вдруг… Это она в отца, Якова Ефимовича, такая отчаянная растет! Рита пренебрежительно вздергивает плечом: – Подумаешь, какая смелая! Я бы тоже пошла на эстраду, но я этого паршивого слона ненавижу: он мою шляпку сжевал! Не хочу иметь с ним дела! Зоя увлекает мать, тетю Женю и Риту к клеткам хищников: смотреть «смертный номер». Мама от волнения не может вымолвить ни слова. Она только непрерывно расстегивает и застегивает пуговицу на своей левой перчатке. – Зачем ты это сделала? – спрашивает она наконец. – Я чуть не умерла от страха! Ну зачем ты это сделала? – Не знаю… – признаюсь я от души. – Мамочка, не сердись… Такой умный слон! И старичок этот, индиец, стоит, просит: «Один дама… один женчин!», а никто не идет к нему… Старичок в картузе, держа за руку внука, подходит к маме: – Вы, мадам, не огорчайтесь… У вас неплохой ребенок растет! Я, знаете, не ученый человек, но я – переплетчик, я читаю много книг, и я кое-что понимаю в жизни! Вот – все тут говорили: «эфиоп», «басурман», а кто его пожалел? Ребенок… (А.Я. Бруштейн)

Можно ли назвать героическим любой смелый поступок? Я смотрю на папу пораженная – я не понимаю: что он, шутит? – Укротительница зверей – не герой? – Нет. Не герой. – Ой, папа, что ты говоришь! Ты вошел бы в клетку со львами и тиграми? – Нет. Не вошел бы. Я торжествую: – Вот видишь! А говоришь: она не герой! А сам не вошел бы! Значит, боишься? – Конечно, боюсь. Разве я тебе сказал, что я такой же смелый человек, как эта укротительница? Я этого не говорил. Таких бесстрашных людей, может быть, только одного на тысячи и найдешь. Но ведь кому нужна эта смелость? Зачем укротительница три раза в день входит в клетку с хищниками? Если бы она, рискуя жизнью, спасла этим кого-нибудь – безоружного человека, ребенка, ну, хоть корову, что ли, – это было бы геройство! А так – бросать свое мужество на ветер, на потеху ротозеев… Ну подумай сама: в чем тут геройство? Павел Григорьевич молчит, но я чувствую, что он тоже согласен с папой. – Знаете что, друзья мои? – вдруг начинает папа. – Если уж зашел у нас этот разговор, то давайте поговорим о геройстве. Об этом нужно поговорить, нужно… Павел Григорьевич, бог с ней, с арифметикой! Она от нас не уйдет… Вы разрешаете занять урок под этот разговор? Павел Григорьевич молча кивает. – Так вот, пусть каждый из нас расскажет о каком-нибудь герое, которого он сам знал. Кто первый? Ты, Леночка? В пылу разговора я и не заметила, как в комнату вошла мама и слушала все, что мы говорили. Она берет со своего столика небольшую фотографию в рамочке и подает ее мне. Я не понимаю, зачем мама мне это показывает: я отлично знаю эту фотографию и изображенного на ней военного, его грустные глаза и грудь, увешанную орденами и медалями. Под стеклом рамки фотография обклеена бледными, выцветшими засушенными фиалками. – Знаешь, кто это? – спрашивает мама. – Конечно! Это мой покойный дедушка… – Да. И мой отец… – Мама любовно протирает стекло и рамочку. – Видишь, у него на груди четыре Георгия – «за храбрость»… – Ты мне никогда не говорила… – Думала: подрастешь – скажу. – А за что дедушке дали это? – Он был военный врач. Наградили его в турецкую кампанию – с турками мы тогда воевали… И в приказе военного командования было сказано: «Наградить штабс-лекаря (врачей тогда лекарями звали) Семена Михайловича Яблонкина за самоотверженную подачу помощи раненым под сильным огнем неприятеля». И так четыре раза – после четырех сражений – награждали моего папу, твоего дедушку! – «Под сильным огнем неприятеля»? – переспрашиваю я. – Это что значит? – А то, – поясняет папа, – неприятель палил из пушек, раненые падали, а дедушка твой не сидел поодаль в безопасности, не ждал, пока их принесут к нему. Он был хирург и знал, что важно оказать раненому помощь как можно скорее. Он лез в самый огонь, выносил раненых из боя, перевязывал их тут же, на месте… Смелый был человек дедушка твой Семен Михайлович и герой: сотни жизней спас! Не о себе думал – о людях… – Папа, а ты когда-нибудь видел героя? – А как же! Вот недалеко вспоминать – три дня тому назад к нам в госпиталь обожженного человека привезли. Пожарного, топорника. Трех человек из горящего дома вынес. И тогда вдруг оказалось, что в запертой квартире осталось двое ребят. Дом уже весь пламенем охватило, вот-вот рухнет… Пожарный снова полез в дом, нашел детей – они почти уже задохлись. Выбраться с ними было трудно – внутренняя лестница уже обвалилась, – пожарный выбросил детей из окна, а внизу люди их на тюфяк подхватили. А вслед за детьми и пожарный выбросился. Очень тяжелые ожоги у него, не знаю, выживет ли… Вы к нему сегодня в госпитале заходили, Павел Григорьевич? – Заходил, конечно. Немного получше ему, но положение очень тяжелое… – Что ж? – обращается папа ко мне. – Вот тебе герой, которого я видел три дня тому назад. Не герой, нет? – Герой… – соглашаюсь я тихонько. (А.Я. Бруштейн)

Антону пришла в голову изумительная идея: создать ТОИВ, то есть Тайное общество испытания воли. Это случилось после того, как нас исколошматили в Дерюгинском переулке. Антон поправился, и мы решили пойти туда снова. Мы — это Антон, Химиус, Морж, Левка Шулепа и я. Но тут встал вопрос о Вадьке Глебове, по кличке Батон, который жил в том переулке. Звать ли его в тайное общество? Когда-то давно он принес в школу белый батон, сидел на уроке, щипал мякиш и угощал желающих. А желающих было много! Кажется, пустяк: притащил батон, который всякий может купить в булочной за пятнадцать копеек. Но вот никто не догадался, а он догадался. И на переменке все просили у него кусочек, и он всех оделял, как Христос. Впрочем, не всех. Некоторым он не давал. Например, тем, кто приносил в школу бутерброды с сыром и колбасой, а ведь им, бедным, тоже хотелось батончика! Этот Вадька Батон долгое время занимал меня как личность немного загадочная. Почему-то многие хотели с ним дружить. Он был какой-то для всех подходящий. И такой, и этакий, и с теми, и с этими, и не злой, и не добрый, и не очень жадный, и не очень уж щедрый, и не то чтобы осьминог, и не совсем оглоед, и не трусливый, и не смельчак, и вроде бы не хитрец, и в то же время не простофиля. Он мог дружить с Левкой и с Манюней, хотя Левка и Манюня друг друга терпеть не могли. Был хорош с Антоном, ходил в гости к Химиусу и к Левке и ладил с дерюгинскими, которые нас ненавидели. Его друзьями были Антон Овчина и Минька Бык одновременно! Вот и думали: как поступить с ним? Рассказать ли ему нашу тайну? Шулепа был горячий его защитник. Он говорил, что Батон никогда не предаст. Антон тоже склонялся к тому, чтобы Батона принять в ТОИВ, потому что от него могла быть польза. Не помню всех споров и рассуждений, помню лишь то, что тут была главная сласть: решать чью-то судьбу. Годится или не годится для нас. И помню, судьба Вадьки Батона мучила меня особенно. Мне очень не хотелось, чтобы он был принят в тайное общество, но сказать об этом вслух и объяснить причины я не мог. Потому что была замешана женщина. Ну, конечно, в том-то и дело! Соня Ганчук была влюблена в этого невзрачного, неопределенного, не такого и не сякого Батона. Что она в нем находила? Уши торчком, пол-лица в веснушках, редкие зубы, и походка какая-то нескладная, развалистая. Волосы у него были темные, блестящие, зачесанные немного набок и такие гладкие, будто он только что вылез из речки и причесался. Я ничего не мог понять. Но было очевидно для всех: она краснела, разговаривая с ним, норовила остаться в классе, когда он дежурил, задавала ему глупые вопросы и смеялась, когда он пытался острить. Кстати, он не умел острить. В его шутках было больше насмешки, чем остроумия. Он, например, любил поиздеваться над Яриком, отпускал по его адресу ехидные замечания. Ах, может, все это мне только мерещилось с досады! Ведь и Ярик как-то льнул к нему и хотел с ним дружить… Он был совершенно никакой, Вадик Батон. Но это, как я понял впоследствии, редкий дар: быть никаким. Люди, умеющие быть гениальнейшим образом никакими, продвигаются далеко. Вся суть в том, что те, кто имеет с ними дело, довоображают и дорисовывают на никаком фоне все, что им подсказывают их желания и их страхи. Никакие всегда везунчики. В жизни мне пришлось встретиться с двумя или тремя этой изумительной породы — Батон запомнился просто потому, что был первый, кому так наглядно везло за никакие заслуги, — и меня всегда поражала окрылявшая их милость судьбы. Ведь и Вадька Батон стал в своей области важной шишкой. Не знаю точно какой, меня это не интересует. Но когда кто-то рассказал про него, я не удивился: так и должно быть! И сто лет назад, когда пятеро мальчишек решали жгучую проблему — посвящать или не посвящать его в свою тайну, — ему, конечно же, повезло. Решили посвятить и принять. Антон сказал, что война с дерюгинскими будет долгая, на изнурение, и нужен свой человек в их стане. Однажды после уроков повели Вадьку Батона на задворки и все рассказали. А он уже что-то подозревал. И было видно, как он обрадовался, когда ему предложили вступить в ТОИВ. Но ответил он… О, это был замечательный ответ! Тогда мы не поняли по-настоящему, прошли годы, прошла жизнь, и, вспоминая, вдруг догадываешься: вот ведь сила никакого характера! Он сказал, что рад вступить в ТОИВ, но хочет быть вправе когда угодно из него выйти. То есть хотел быть членом нашего общества и одновременно не быть им. Вдруг обнаружилась необыкновенная выгода такой позиции: он владел нашей тайной, не будучи полностью с нами. Когда мы сообразили это, было уже поздно. Мы оказались у него в руках. Помню, задумали новый поход в Дерюгинский переулок и назначили день, но Батон сказал, что день не годится, надо перенести на неделю. Потом еще на неделю, еще на три дня, не объясняя причин, держась таинственно, и мы соглашались. Потому что он был наш, но не до конца и всякую минуту мог выйти из игры. «Если хотите, давайте хоть сегодня, но тогда без меня…» Мы стали бояться, что он предупредит Миньку Быка и вся затея с внезапным захватом переулка рухнет. Чего мы хотели? Просто пройти вверх и вниз Дерюгинским переулком, где увечили и обирали ребят нашего дома. И если нападут, дать отпор. Левка Шулепа обещал взять оружие: немецкий пугач, который бухал, как настоящий револьвер. Наконец Батон сказал: такой-то день. Мы пошли часов в пять вечера. Когда подошли к Дерюгинскому подворью, увидели на втором этаже в окне бледную рожу Батона, и он нас тоже увидел и махнул рукой. Мы прошли весь переулок, на нас никто не напал. Черная собака не показывалась. Какие-то пацаны, катавшиеся на салазках и на досках с горы посреди мостовой, не обращали на нас внимания. Мы постояли у одной подворотни, у другой, пираты не появлялись — ни Минька Бык, ни Таранька, никто. Шулепа стрельнул в воздух, мы еще немного подождали и ушли. Все были разочарованы. Испытания воли не получилось. Ходили туда еще раза два, но так же безрезультатно. Что случилось? Куда они разбежались? Это так и осталось неизвестным, а может быть, забылось с течением лет. В памяти нет ничего, кроме ощущения досады и странного чувства: будто все это — для нашего неудовольствия и собственного покоя — подстроил Вадька Батон… (Ю.В. Трифонов)

- Иди, Сашенька! - говорит мне тетя Женя.- Теперь ты... Я выхожу на сцену. Мое появление вызывает такой хохот зрителей, что я в недоумении останавливаюсь. - Капот! - слышу я из-за двери трагический шепот тети Жени. - Опусти полы! Только тут я спохватываюсь, что стою перед зрителями, подхватив со всех сторон руками полы своего злополучного капота, словно собралась переходить вброд ручей! Я поспешно опускаю полы капота и иду вперед. Но бурная веселость в зрительном зале не утихает - вероятно, моя унылая черная фигура очень смешна. И тут происходит самая большая беда. Я делаю два шага, чтобы раскланяться и начать произносить "грустным-грустным" голосом свой монолог, но, наступив на свой капот, падаю, растянувшись во весь рост на полу... Смех вспыхивает еще громче! Я упрямо делаю попытку встать снова и пройти расстояние до края сцены, но снова падаю, беспомощно барахтаясь на полу, лежа на животе. - Как жаба! - восторженно кричит кто-то из зрителей. Тогда я решаю: не встану! Скажу свой монолог лежа,- какая разница? И, все так же распластавшись лягушкой, я начинаю говорить. Но от волнения и огорчения я перепутываю слова и говорю "грустно-грустно": - Я - Пецарь Рычального Образа... Зрители уже не смеются - они стонут, они плачут от смеха! Мне, конечно, очень хочется заплакать... Но тут я вдруг замечаю среди зрителей моего папу! Он смотрит на меня с тем лицом, с каким он обычно говорит мне: "Ненавижу плакс!" И слезы сразу высыхают на моих глазах. У меня мелькает мысль: уползти со сцены на четвереньках, тем более что иначе я все равно не могу сделать шагу, не спотыкаясь о капот и не падая все снова и снова. Я смотрю на папу. Это длится секунду или две, но я понимаю, что уползти по-собачьи нехорошо, что раз я взялась сказать какие-то слова, я должна сказать их во что бы то ни стало. Капот мешает мне? А ну его совсем, этот капот! В один миг я расстегиваю пуговицы капота, он остается лежать на полу, я в собственном платье и с пером на голове подхожу к краю сцены, кланяюсь и начинаю говорить, слегка задыхаясь: Жил на свете рыцарь бедный, Молчаливый и простой, С виду сумрачный и бледный, Духом смелый и прямой... Никто в зале не смеется. Пушкин - это Пушкин. И если не все понимают трагедию бедного рыцаря (я ведь и сама ее толком не понимаю!), то все чувствуют музыку пушкинского стиха. Почему я вдруг читаю не то, что мне назначено,- не про бедную покойницу Изабеллу, а Пушкина,- не знаю. Может быть, оттого, что я боюсь опять напутать ("Пецарь Рычального Образа"!), а может быть, мне невольно захотелось как бы омыться светлыми струями пушкинской поэзии от всех перенесенных неприятностей и унижений... Но зрители аплодируют так же непосредственно, как за несколько минут до этого смеялись надо мной. (А.Я. Бруштейн)

Все были в сборе. Не было только Барабасика. — Барабасика не будет: он в госпитале, — сообщил лейтенант Велихов. — Приболел что- то наш Барабасик. Доктор говорит — воспаление. — Жа-а-аль, — произнёс кто-то в темноте, и я узнал густой протяжный бас Окишева. — Скучно без Яши будет. И сам он страдать станет, если узнает. — Конечно, очень скучно без Яши, — печальной скороговоркой отозвался Вано, грузин. Разведчики Рыбачьего полуострова — самой северной точки фронта — отправлялись в ночной налёт на берег, занятый немцами. Маленький рыбачий бот знаменитого североморского десантника — разведчика Петра Велихова был готов к отплытию. Разведчики рассчитывали, пользуясь тёмной полярной ночью, напасть на гарнизон, взорвать склад, уничтожить огневые точки противника, захватить «языков». Велихов с десятком своих десантников уже не раз ходил в такие дела. Маленький корабль разведчиков снискал большую славу у защитников Рыбачьего полуострова, отрезанного немцами от Большой земли. Его называли «ботик Петра Велихова» и добавляли при этом, что ботик нашего Петра Велихова, правда, не дедушка русского флота, но, несомненно, его внучек... Велихов занял своё место в крохотной рубке. С моря дул пронизывающий ветер. И от самого Северного полюса до нас ничего не было у ветра на пути... Ночная пустыня Арктики касалась нас своим чёрным ледяным краем. Прозвучала тихая, вполголоса, команда. Почти бесшумно заработал включённый дизель — выхлопы его были отведены под воду. Дрогнула палуба под ногами — мы отваливали. Но в это мгновение какой-то маленький человек, еле видимый в темноте, прыгнул из берегового мрака. — Барабасик! Яша! — радостно узнали разведчики, окружая в темноте неожиданного пассажира. — Откуда ты? С неба, что ли, спрыгнул? — Почему с неба? Вы считали, что Барабасик уже на небе? Оставьте ваши шутки! Я уже здоров. Такой товар не залёживается. Доктор выписал меня вчистую... Товарищ лейтенант, разрешите доложить... — Он вытянулся перед Велиховым, приложив руку к пилотке. — Возвращаюсь по излечении, материальная часть в порядке, настроение бодрое. Прибыл с опозданием, но, как говорили у нас в Мелитополе, лучше поздно, но «да», чем рано, но «нет». — Погодите, — прервал его лейтенант, — а вы не рано с постели вскочили? Ведь у вас, доктор говорил... — Хорошенькое «рано», товарищ лейтенант! Что же мне было — дожидаться, когда вы уже без меня до самого мыса дойдёте? — Ну ладно, ладно, — сказал Велихов, — болтаете много. Пусть Окишев познакомит вас с заданием. Громоздкий, широколапый, как медведь, Окишев и маленький Барабасик, сев на носу у зенитного пулемёта, негромко разговаривали между собой. Над морем взошла луна, наполнив пространство глухим свинцовым блеском, и я рассмотрел бледное подвижное, совсем ещё мальчишеское лицо Барабасика, сдвинутую на ухо пилотку и лихорадочно горящие глаза. Барабасик, поёживаясь от холода, с неодобрением смотрел прямо на луну. — Что вы скажете, шарик опять вышел на полную мощность! Просили мы, чтоб он светил на нас в эту ночь? Фрицы же увидят нас, как в хорошем кино... Большая волна ударила в борт и обдала нас с ног до головы ледяными брызгами. Все вскочили, отворачиваясь от холодных шлепков воды. — Но, но, — прикрикнул на волну Барабасик, не трогаясь с места, — нельзя ли поосторожнее? Тут же публика. — Ох, чудак этот Яшка, его ничего не берёт! — говорили, тихо смеясь в темноте, разведчики, и каждый норовил ближе подсесть к шутнику. А Барабасик уже мурлыкал тихонько, про себя, какую-то песенку: «На пароходе я плыла в Одессу морем раз... Погода чудная была, вдруг буря поднялась...» — Отставить пение! — негромко приказал Велихов. — Разговорчики прекратить. Товарищ Барабасик, довольно вам травить, соблюдайте тишину. Но Барабасик всё же успел рассказать мне шёпотом, пока мы шли к неприятельскому берегу, что его мать и младшего брата немцы расстреляли в Крыму и фрицы будут помнить его, Якова Барабасика. Он уже тринадцать раз ходил к немцам в тыл, и ещё не таких он им дел наделает! Большие глаза его мрачно блеснули при этом, и он пощупал матросский нож, висевший на поясе. Мы подходили к вражескому мысу. — Воображаю, сколько здесь фаршированной рыбы! — шепнул Барабасик. — Почему фаршированной, Яша? — спросил Вано, уже предвкушая остроту. — Почему фаршированной? А потому, что здесь уже много фрицев к рыбам на закуску отправлено. Так что тут каждая рыба заранее уже нафарширована фрицем. Но вот все застыли в тщательно оберегаемом молчании. Ботик наш нырнул в синий мрак тени, которую отбрасывали скалы мыса. Двигатель заработал ещё тише. Мы подходили. Велихов знаком приказал готовиться к высадке. Прошла минута. Другая. Бот остановился совсем. На скалы были бесшумно спущены сходни, и тут я увидел, что Яков Барабасик рывком расстегнул ворот на груди: под курткой оказалась полосатая фуфайка — матросская тельняшка «морская душа». — А ну, — почти неслышным шёпотом произнёс Барабасик, — а ну, ребятки... Как у нас в двадцатом году пели: «Нет ни папы, нет ни мамы... Тридцать, сорок и четыре... Севастополь, Симферополь, Крым, Одесса, Мелитополь...» Даёшь ходу! И, едва дождавшись команды, с ножом-бебутом в одной руке, с гранатой в другой, минуя сходни, он прыгнул с борта в чёрную, обжигающую морозом воду у берега. Сначала всё было тихо. Немцы не заметили нас. Велихов выбрал хороший момент для высадки, дождавшись, когда луна зашла за облако. Барабасик в темноте добрался вместе с пятью товарищами до блиндажа, прыгнул сзади на часового, зажал ему рот, ударил ножом и, перешагнув через упавшего, ворвался первым внутрь землянки. Там, в блиндаже, произошла молчаливая и жестокая схватка. Немцы не успевали даже вскрикнуть со сна. Пятеро из них были мгновенно убиты. Троих с заткнутыми ртами погнали к боту. Но в соседней землянке проснулись. Солдаты выбегали в одном белье, стреляли во все стороны из автоматов, припадая за камни. Взвились тревожные ракеты. Откуда-то из-за скал ударили по нас миномёты. В воде, возле самого борта, визжа и рыча, взметнулись кипящие пенные столбы. Надо было уходить. На берегу грохнули четыре мощных взрыва. Багровые зарницы пронизали ночь. С шумом осыпались камни. Это разведчики гранатами подорвали склад боеприпасов, рванули мины под береговыми орудиями. Дело было сделано. Отстреливаясь, разведчики спешили к боту, на котором был уже запущен двигатель. Двоих наших раненых принесли на руках товарищи. «Языков» уложили в трюме. Теперь все были на борту. Можно было уходить. Но опять не оказалось Барабасика. Окишев, Вано и ещё один разведчик, проклиная Барабасика и его вредный характер, из-за которого вечно всем одно беспокойство, кинулись на поиски пропавшего. Разрывы мин слепили и оглушали нас. Осколки в двух местах продырявили рубку нашего кораблика. Вдруг Велихов закричал: — Вот он, чертяка! И при свете луны мы увидели маленькую фигурку Барабасика. Он вёл огромного полураздетого обер-лейтенанта. Барабасик подгонял его сзади, тыча рукояткой ножа в поясницу: — А ну, ходи веселее, не играй на моих нервах, не действуй мне на характер! Когда мы были уже далеко в море и луна, спрятавшаяся было за набежавшие тучи, снова растворила в своём зеленоватом свечении мрак полярной ночи, я заметил, что грудь и лицо Барабасика залиты кровью. — Вы ранены? — А, чистый пустяк! — заворчал он. — Это большею частью даже не моя кровь. Это я там в землянке у них... замарался... Внезапно он замолчал, пошатнувшись, и быстро присел на палубу. Я наклонился к нему. Меня обдало горячечным жаром, исходившим от него. Он был совершенно болен, наш Барабасик! Первым, кого мы увидели на своём берегу, был негодующий врач. Он накинулся на нас и на Барабасика, который сам уже не мог стоять на ногах от слабости. И мы узнали, что Барабасик просто-напросто удрал из госпиталя, услышав, что разведчики собрались без него в поход. На следующее утро вместе с Велиховым, Окишевым и Вано мы отправились в госпиталь навестить Барабасика. Мне захотелось узнать у моряков-разведчиков некоторые подробности о Барабасике. — Он наш, кавказский, — убеждённо сказал мне Вано. — С Чёрного моря. — Кто это его тебе на прописку дал, — возразил Окишев, — когда он из наших краёв! Хоть, может, и не природный, да на строительстве работал у нас, в Сибири. — Там разберёмся, кто и откуда, когда после войны домой поедем, литеры на проезд будем брать, — проговорил лейтенант Велихов. — Пишите, в общем: парень-герой, рождения тысяча девятьсот двадцатого года, родом из наших, комсомольского племени, североморского звания... (Л.А. Кассиль)

(1) Формировать в людях воспитанность нужно прежде всего через уважение к труду, к делу, которому посвятил себя. (2) Дидро говорил, что недостаточно делать добро, надо ещё делать его хорошо. (3) В юности я однажды сама подверглась такому воспитанию. (4) Я только что поступила в Художественный театр. (5) Шагаю по коридору, а навстречу мне Константин Сергеевич Станиславский. (6) Я впервые увидела его так близко. (7) Идёт могучий и красивый, смотрит на меня с высоты своего роста, и сердце моё замирает от восторга и волнения. (8) И вдруг вся его могучая фигура становится на цыпочки и легко-легко, бесшумно движется. (9) «Вы умеете ходить по театру?» - спрашивает. (10) И не дожидаясь ответа, объясняет: «Вы сейчас проходите мимо сцены, а там, может быть, репетиция, и, значит, надо ходить очень-очень тихо». (11) Не столько его слова, сколько лёгкая, осторожная походка оставили в моей памяти отметку на всю жизнь. (12) Вот что значит уметь воспитывать других собственным примером! (13) Жизнь даёт немало поводов к раздражению по пустякам. (14) Ничего не стоит обидеть человека в автобусной толкучке, в очереди в магазине... (15) Если не сдержался, по ничтожному поводу задел обидным словом человека - значит унизил не только его, но прежде всего самого себя, что-то потерял в себе, стал беднее. (16) В Москве работа телефонной сети оставляет желать много лучшего. (17) Порой правильно наберёшь номер, а попадаешь совсем не туда, куда нужно. (18) И вдруг тебе раздражённо: «Набирайте правильно, не мешайте работать!» (19) И как приятно бывает, когда на другом конце провода неизвестный тебе человек, которого, наверное, никогда в жизни не встретишь, скажет мягко и вежливо, что вы ошиблись номером. (20) Телефонное недоразумение, а человек в нём не уронил своего человеческого достоинства. (21) Бывает так - все люди вокруг умные, симпатичные, хорошие, друг друга знающие. (22) Собрались дружески поговорить, а разговора не получается. (23) Говорят все разом. (24) Шумно и с увлечением. (25) Каждый о своём и совсем не слушает собеседника. (26) Каждый исключает каждого, поэтому вянет беседа, и уже нет того благодатного общения, которое так обогащает. (27) Быть в каком-нибудь обществе - это не значит собраться в кучу. (28) Это значит встретиться с людьми и воспринимать их мысли, их характеры, их поведение. (29) Встретиться с личностью - значит понять её, обогатить себя. (30) Уметь разговаривать - это значит уважать собеседника. (31) «Не следует завладевать разговором, как вотчиной, из которой имеешь право выжить другого»,- говорил Цицерон. (32) Бывает, что мы не спорим, а навязываем своё мнение упорно, даже грубо, совершенно не интересуясь возражением, а ведь надо выслушать и другую сторону. (33) Это культура взаимоотношения. (34) Мы порой не обращаем внимания не только на то, что мы говорим, но и как мы говорим. (35) Торопимся, даже слов не договариваем. (36) Не всегда умеем ещё гордиться своим языком, а ведь язык наш удивительно красивый. (37) Содержание неотделимо от формы. (38) Воспитанного человека нетрудно распознать с первого взгляда. (39) Облик его говорит сам за себя. (40) Он не теряется в незнакомом обществе, умеет сидеть за столом, красиво и аккуратно есть. (41) Не будет разговаривать с женщиной, держа руки в карманах или папироску во рту. (42) Он не забудет снять головной убор, когда входит в помещение или когда слышит на торжественной церемонии исполнение Государственного гимна. (43) Он разрешит неожиданный житейский конфликт скорее юмором, чем досадой. (44) Во всём своём поведении он естественен и прост. (45) Иногда на сцене пытаются изобразить общество сверхвоспитанных людей. (46) Актёры и актрисы манерно держат руки, манерно ходят, манерно говорят. (47) И эта мещанская изломанность выдаётся за «высший класс» поведения. (48) А подлинный «высший класс» воспитанности - это простота, естественность и непринуждённость. (49) Быть среди людей Человеком - великое счастье. (50) Пусть испытают это счастье все. (По С. Гиацинтовой) Гиацинтова Софья Владимировна (1895—1982) — русская советская актриса, театральный режиссёр, педагог.

(1)В то время как я подходил к другой хижине, послышался шорох. (2)Оглянувшись в направлении, откуда слышался шорох, увидал в недалёких шагах как будто выросшего из земли человека, который поглядел секунду в мою сторону и кинулся в кусты. (3)Почти бегом пустился я за ним по тропинке, размахивая красной тряпкой, которая нашлась у меня в кармане. (4)Оглянувшись и видя, что я один без всякого оружия и знаками прошу подойти, он остановился. (5)Я медленно приблизился к дикарю, молча подал ему красную тряпку, которую он принял с видимым удовольствием и повязал её себе на голову. (6)Папуас этот был среднего роста, тёмно-шоколадного цвета, с матово-чёрными, курчавыми, как у негра, короткими волосами, широким сплюснутым носом, глазами, выглядывавшими из-под нависших надбровных дуг, с большим ртом, почти, однако же, скрытым торчащими усами и бородою. (7)Весь костюм его состоял из тряпки шириною около 8 см, повязанной сначала в виде пояса, спускавшейся далее между ног и прикреплённой сзади к поясу, и двух тесно обхватывающих руку над локтем перевязей, род браслетов из плетёной сухой травы. (8)За одну из этих перевязей или браслетов был заткнут зелёный лист, за другую на левой руке — род ножа из гладко обточенного куска кости, как я убедился потом. (9)Хорошо сложён, с достаточно развитой мускулатурой. (10)Выражение лица первого моего знакомца показалось мне довольно симпатичным; я почему-то подумал, что он будет меня слушаться, взял его за руку и не без некоторого сопротивления привёл его обратно в деревню. (11)На площадке я нашёл своих слуг, Ульсон и Бой меня искали и недоумевали, куда я пропал. (12)Ульсон подарил папуасу кусок табаку, с которым тот не знал, что делать, и, молча приняв подарок, заткнул его за браслет правой руки. (13)Пока мы были среди площадки, из-за деревьев и кустов стали показываться дикари, не решаясь подойти и каждую минуту готовясь обратиться в бегство. (14)Они молча и не двигаясь стояли в почтительном отдалении, зорко следя за движениями путешественников. (15)Так как они не трогались с места, я должен был каждого отдельно взять за руку и притащить в полном смысле слова к нашему кружку. (16)Наконец, собрав всех в одно место, усталый, сел посреди них на камень и принялся наделять разными мелочами: бусами, гвоздями, крючками для ужения рыбы и полосками красной материи. (17)Назначение гвоздей и крючков они, видимо, не знали, но ни один не отказался их принять. (18)Так как солнце уже село, я решил, несмотря на интерес первых наблюдений, вернуться на корвет, вся толпа проводила меня до берега, неся подарки: кокосы, бананы и двух очень диких поросят, у которых ноги были крепко-накрепко связаны и которые визжали без устали; всё было положено в шлюпку. (19)В надежде ещё более укрепить хорошие отношения с туземцами и вместе с тем показать офицерам корвета моих новых знакомых, я предложил окружившим меня папуасам сопутствовать мне к корвету на своих лодках. (20)После долгих рассуждений человек пять поместились в двух лодках, другие остались и даже, казалось, усиленно отговаривали более отважных от смелого и рискованного предприятия. (21)Одну из лодок я взял на буксир, и мы направились к «Витязю». (22)На полдороге, впрочем, и более смелые раздумали, знаками показывая, что не хотят ехать далее, старались отдать буксир, между тем как другая, свободная лодка быстро вернулась к берегу. (23)Один из сидевших в лодке, которую мы тащили за собою, пытался даже своим каменным топором перерубить конец, служивший буксиром. (24)Не без труда удалось втащить их на палубу: Ульсон и Бой почти что насильно подняли их на трап. (25)На палубе я взял «пленников» под руки и повёл; они от страха тряслись всем телом и не могли без моей поддержки держаться на ногах, полагая, вероятно, что их убьют. (26)Между тем совсем стемнело, был принесён фонарь, и дикари мало-помалу успокоились, даже повеселели, когда офицеры корвета подарили им разные вещи, угостили чаем, который они сразу выпили. (27)Несмотря на такой любезный приём, они с видимым удовольствием и с большою поспешностью спустились по трапу в свою лодку и быстро погребли обратно к деревне. (По Н.Н. Миклухо-Маклаю*) * Николай Николаевич Миклухо-Маклай (1846-1912) — российский этнограф, антрополог, биолог, путешественник и просветитель.

(1)В нашем доме живёт мальчик. (2)Мы познакомились с ним, когда я выносил во двор оставшиеся после ремонта провода и изоляторы. (3)У него загорелись глаза. (4)Он забрал у меня всё. (5)А потом как-то мне понадобился напильник, и я пошел к нему. (6)С тех пор всегда обращаюсь к нему, когда мне нужна техпомощь. (7)В одной из двух комнат маленькой квартиры оборудован его рабочий уголок. (8)С потолка спускаются авиационные модели. (9)И вентилятор у него на столе самодельный. (10)А под столом бегает фантастический вездеход собственной конструкции. (11)Родители относятся с уважением к техническим поискам сына. (12)На него не кричат, когда он приносит домой шурупы, гайки, обрезки жести. (13)Ему не говорят: «(14)3ачем мусору натаскал!». (15)Родители понимают: для него это не мусор. (16)Без этого он не сумеет мастерить машины. (17)Как знать, может быть, и создавать своё будущее! (18)Не всякая семья может пойти навстречу желаниям и интересам ребёнка. (19)Родители великого английского ученого Фарадея отдали его в ученики к переплётчику потому, что не имели возможности дать ему образование по способностям, да и просто не могли понять, к чему стремится их сын. (20)Но когда высокообразованные и обеспеченные люди, какими были родители замечательных русских биологов Ковалевских, сделали всё, чтобы помешать детям заниматься естественными науками, они поступили так не потому, что не имели возможности дать им естественнонаучное образование, а потому, что считали: детям не пристало самим определять выбор своего пути. (21)Фарадею не в чем было упрекнуть своих родителей. (22)А вот Ковалевским, вероятно, было в чём своих родителей упрекнуть! (23)Мы тревожимся, когда наши дети сдают экзамены. (24)Но ведь и нам не следует забывать о трудном экзамене, который мы держим перед своими детьми, помогая или не помогая им правильно определить свой путь, объясняя или забывая объяснить, как в выборе этого пути сливаются ответственность человека перед собой и перед обществом. (25)Выбор пути начинается, когда ребёнок строит свою первую модель, он рисует свой первый рисунок, впивается в одну книгу и отбрасывает другую, когда он первый раз присматривается к тому, что делаете вы и как вы это делаете. (2б)В записной книжке Чехова есть такие строки: «(27)Бездарный учёный, тупица, прослужил 24 года, не сделав ничего хорошего, дав миру десятки таких же бездарных узких учёных, как он сам. (28)Тайно по ночам он переплетает книги — это его истинное призвание…». (29)Горечь этих строк вызвана не одной лишь судьбой человека, ошибившегося в выборе пути. (30)Не горше ли была для Чехова мысль о тех, перед кем этот мнимый учёный представал как деятель науки? (31)Безоговорочно и беспощадно решил Чехов эту тему в образе Серебрякова из пьесы «Дядя Ваня». (32)Чехов сказал о нём: «(33)…Старый сухарь, учёная вобла… ровно двадцать пять лет читает и пишет об искусстве, ровно ничего не понимая в искусстве». (34)Нередко человек, выбирая профессию «без любви», выбирает её и «по расчёту». (35)По расчёту в самом прямом смысле этого слова. (36)Люди, равнодушные к своему делу, часто оказываются отнюдь не равнодушными к «приданому», которое это дело может принести. (37)Когда человек не любит свою профессию, за такой «брак без любви» расплачиваются не только он сам, но и его близкие. (38)Человек, берущийся не за свое дело, редко приносит людям пользу, и очень часто — вред. (По С.Л. Львову)

(1)Одна из газет обратилась ко мне с просьбой поделиться раздумьями о школьном обучении — проблеме, которая, несомненно, принадлежит к самым важным и сложным проблемам нашего времени. (2)Я приветствую всякий деловой и конструктивный разговор о школе. (3)Я с интересом читаю статьи об организации учебного процесса, о программах, о профессиональной ориентации учащихся, но первейшая роль в школьном деле, конечно же, принадлежит учителю. (4)Именно от его таланта, от масштабности и богатства его личности, от его душевной щедрости во многом зависит духовный климат школы, нравственный тип человека, который она выращивает. (5)И тут мне хочется вспомнить об Алексее Фёдоровиче Калинцеве — моём незабвенном учителе. (6)Всё поражало нас, школьников, в этом немолодом уже человеке. (7)Поражали феноменальные по тем далёким временам знания, поражала неистощимая и в то же время спокойная, целенаправленная энергия, поражал даже самый внешний вид его, всегда подтянутого, собранного, праздничного. (8)Никогда не забуду свою первую встречу с Учителем. (9)Был мартовский воскресный морозный и ясный день 1934 года, и я, четырнадцатилетний деревенский паренёк, с холщовой сумкой за плечами, в больших растоптанных валенках с ноги старшего брата, впервые в жизни вступил в нашу районную столицу — Карпогоры. (10)Тогда это было обыкновенное северное село, по мне в нём всё казалось удивительным: и каменный магазин с железными дверями и нарядной вывеской, и огромное, по тогдашним моим представлениям, здание двухэтажной школы под высоким, мохнатым от снега тополем, где мне предстояло учиться, и необычное для моей родной деревни многолюдье на главной улице. (11)Но, помню, всё это вмиг забылось, перестало для меня существовать, как только я увидел Алексея Федоровича. (12)Он шёл по снежному утоптанному тротуару один-единственный в своем роде — в поскрипывающих на морозе ботинках с галошами, в тёмной фетровой шляпе с приподнятыми полями, в посверкивающем пенсне на красном от стужи лице, и все, кто попадался ему навстречу -пожилые, молодые, мужчины, женщины, — все кланялись ему. (13)А старики даже шапку с головы снимали. (14)И он, всякий раз дотрагиваясь до шляпы рукой в кожаной перчатке, отвечал: «Доброго здоровья! Доброго здоровья!» (15)Такого я ещё не видывал. (16)Не видывал, чтобы в наши лютые морозы ходили в ботинках, в шляпе, чтобы все от мала до велика так единодушно почитали человека. (17)Да, Алексей Фёдорович умел поддержать своё реноме народного учителя: самая обычная прогулка по райцентру у него превращалась в выход, но, конечно, великую любовь и уважение к себе моих земляков он снискал прежде всего своим безответным, поистине подвижническим служением на ниве народного просвещения. (18)Мысль, которая сама собой напрашивается, когда я обращаюсь к светлой памяти моего незабвенного Учителя, — мысль, впрочем, не новая, — о пополнении нынешней армии учителей мужчинами. (19)Сейчас можно услышать: дисциплина в школе упала, авторитет учителя пошатнулся. (20)Общеизвестно: школа — зеркало общества. (21)Но ясно и другое: многие проблемы современной школы связаны ещё и с тем, что она по своему преподавательскому составу стала, в основном, женской. (22)С моей точки зрения, это придает одностороннее направление всему школьному’ воспитанию. (23)Великое дело — школа. (24)Нет в нашем обществе фигуры более важной, чем учитель. (25)И как тут не вспомнить слова моего старого Учителя, который любил в торжественные минуты говорить: (26) — Учитель — это человек, который держит в своих руках завтрашний день страны, будущее планеты (по Ф. А. Абрамову) *Абрамов Фёдор Александрович (1920-1983) - советский писатель, критик, публицист.

(1)Ветер, со свистом гулявший двое суток по полям и пустынным улицам, притих; лес, когда вошла в него Катя, стоял, словно неживой, – ни одна ветка не шевелилась. (2)Завязав потуже шаль, она пошла и снова остановилась: близко послышались голоса. (3)Немцы… (4)Хотела спрятаться за дерево, но её уже заметили. (5)Это были эсэсовцы из отряда Шенделя. (6)Катя побежала. (7)За спиной её грохнул залп. (8)Одна из пуль просвистела возле виска, другая вырвала клок из рукава полушубка. (9)Она не волновалась: на каждом шагу ее ждала смерть – привыкла. (10)К тому же – лес; здесь она дома. (11)Только не горячиться, вернее выбрать решающую минуту. (12)За поясом у неё было две гранаты. (13)Она отцепила их и стала ждать. (14)От немцев отделились две фигуры и пошли прямо на неё. «(15)Только двое!» «(16)Ну, двое, так двое!» (17)Она бросила гранату и побежала. (18)Выстрелы гремели за спиной, но, странно, свиста пуль не было слышно. (19)Катя оглянулась. (20)Оба немца, сражённые её гранатой, валялись на снегу, а там, где были остальные, в облачках дыма вспыхивали огоньки. (21)Однако пули летели не к ней, а совсем в обратную сторону. «(22)Кто же в той стороне? (23)Партизаны? (24)Да, впрочем, это неважно, кто именно: стреляют в немцев – значит, свои… (25)А раз свои, надо скорее помочь», – всё это мгновенно пронеслось в её голове. (26)Не пригибаясь, она кинулась к немцам. (27)Сквозь дым разорвавшейся гранаты увидела: два солдата вскочили и побежали. (28)Следом за ними, заржав, метнулся белый конь, второй – с чёрными пятнами на боках – пронёсся мимо неё, волоча на стремени мёртвого немца. (29)На снегу остались четыре немца, убитые не то её гранатой, не то пулями тех, кто так вовремя подоспел на выручку. (30)Она выжидательно обернулась в ту сторону, откуда стреляли свои. (31)Из-за деревьев вышел высокий мужчина в пальто, с винтовкой в руках. (32)Катя пригляделась к нему и обмерла: «Федя!» (33)Федя смотрел на неё, не узнавая: она стояла перед ним в рваном полушубке, лицо закрывала шаль. (34)Он медленно снял с головы шапку. — (35)Здравствуйте. (36)Вы не партизанка? (37)Я партизан ищу. (38)На лице его лежало выражение сурового спокойствия; глаза смотрели холодно. — (39)Феденька! — вырвалось, наконец, у Кати, но неуверенно, робко: она все ещё не могла окончательно поверить, что перед ней он. (40)Федю качнуло. (41)Почувствовав, как светло и жарко стало у него на душе, тот понял: он жив и любовь в его сердце жива. (42)Даже на расстоянии, даже сквозь голубовато-серый ночной воздух Катя увидела, как радостно вспыхнули его глаза. (43)Она бросилась к нему и разрыдалась на его груди. (44)Нет, она никогда не предполагала, что любовь может быть такой сильной. (45)То, что творилось у неё в груди, в голове, во всём теле, было похоже на дружную весну, на половодье. (46)Каждый нерв жил, пел. (47)А все вместе они были как бы неисчислимыми тысячами журчащих ручейков, горячих, таких горячих, что тело, казалось, охватывало пламенем. (48)Как бы желая защититься от захлестнувшего её чувства, она попыталась думать о детишках, плачущих в холодных и тёмных избах, об их матерях, терзающихся за колючей проволокой, но вокруг шумел лес, и в этом шуме слышался страстный, нежный шёпот: — Сказка моя голубоглазая! (49)Казалось, что тяготы войны, страдания – всё-всё забылось. (50)Они стояли в чаще леса, недалеко от места недавнего боя. (51)Над головой раскинулось просторное звёздное небо. (52)Сосны стояли тесно, будто одевшаяся снегом, застывшая толпа гигантов. — (53)Хочешь, сквозь весь лес на руках бегом пронесу? (54)В глазах её замелькали золотистые точечки. (55)И сколько ласки, сколько нежности было в их светящейся голубизне! — (56)После войны, — скрепя сердце прошептала она. (По Н.З. Бирюкову)* * Николай Зотович Бирюков (1912-1966 гг.) – русский советский писатель.