История ЕГЭ - банк заданий - страница 527

«В прошлом, в 1641 году обратились с просьбой к государю царю и великому князю всея Руси дворяне и дети боярские из разных городов всей землёй. Убегают от них старинные их крестьяне в разные города в большие поместья и в вотчины в патриаршие, и в митрополичьи, и в архиепископские, и в разных монастырей, и в государевы дворцовые сёла, и в чёрные волости, и поселяются у бояр, и у окольничих, и у других столичных чинов людей на льготных условиях. И те помещики, и вотчинники, и монастыри тем их беглым крестьянам на пустых местах (новые) слободы строят, а их поместья и вотчины от того пустеют. И те их беглые крестьяне, прожив за теми людьми урочные годы и надеясь на этих „сильных“ людей, приходя них (в прежние места), и оставшихся крестьян подговаривают уходить и даже дома их поджигают и разоряют; да (новые владельцы) с тех их беглых крестьян берут записи о ссудах и займах, чтобы надёжнее их закрепить за собой. <…> А если они и узнают, у кого живут их беглые крестьяне, то и тогда они не могут добиться их выдачи в урочные годы по суду, потому что суда добиться не могут; а если кто начнёт судиться, то пока дело дойдёт до решения, проходит многое время, ведь бояре и окольничие редко сами сидят и занимаются делами в приказах… А (тогда) урочные года проходят, то им по делу о выдаче тех крестьянах отказывают уже и без всякого суда. Да им же (дворянам и детям боярским) указано на патриарших и на епископских управителей и на монастыри в обидах подавать иски в суд на три сроки: на Троицын да на Семёнов день, да на рождество Христово, а им в те сроки в Москву приезжать невозможно, потому что они в то время находятся на службе. А на местах, в городах на патриарших и на епископских слуг подавать иски не разрешают, а те у них крестьян вывозят и землёй их завладевают насильно и крестьянам их всякие обиды делают, а от суда уходят, потому что иски надо подавать только в указанные сроки».

«В прошлом, в 1641 году обратились с просьбой к государю царю и великому князю всея Руси дворяне и дети боярские из разных городов всей землёй. Убегают от них старинные их крестьяне в разные города в большие поместья и в вотчины в патриаршие, и в митрополичьи, и в архиепископские, и в разных монастырей, и в государевы дворцовые сёла, и в чёрные волости, и поселяются у бояр, и у окольничих, и у других столичных чинов людей на льготных условиях. И те помещики, и вотчинники, и монастыри тем их беглым крестьянам на пустых местах (новые) слободы строят, а их поместья и вотчины от того пустеют. И те их беглые крестьяне, прожив за теми людьми урочные годы и надеясь на этих „сильных“ людей, приходя них (в прежние места), и оставшихся крестьян подговаривают уходить и даже дома их поджигают и разоряют; да (новые владельцы) с тех их беглых крестьян берут записи о ссудах и займах, чтобы надёжнее их закрепить за собой. <…> А если они и узнают, у кого живут их беглые крестьяне, то и тогда они не могут добиться их выдачи в урочные годы по суду, потому что суда добиться не могут; а если кто начнёт судиться, то пока дело дойдёт до решения, проходит многое время, ведь бояре и окольничие редко сами сидят и занимаются делами в приказах… А (тогда) урочные года проходят, то им по делу о выдаче тех крестьянах отказывают уже и без всякого суда. Да им же (дворянам и детям боярским) указано на патриарших и на епископских управителей и на монастыри в обидах подавать иски в суд на три сроки: на Троицын да на Семёнов день, да на рождество Христово, а им в те сроки в Москву приезжать невозможно, потому что они в то время находятся на службе. А на местах, в городах на патриарших и на епископских слуг подавать иски не разрешают, а те у них крестьян вывозят и землёй их завладевают насильно и крестьянам их всякие обиды делают, а от суда уходят, потому что иски надо подавать только в указанные сроки».

«А был он, Стенька, в Астрахани недели с две и пошёл на Царицын Волгою. И после себя оставил он, Стенька, в Астрахани товарищев своих, воровских казаков, с десятка по два человека; а с ними, воровскими казаками, оставил в Астрахани начальным человеком товарища своего Ваську Уса. <…> А из Астрахани он, вор Стенька, до Царицына шёл Волгою две недели. И пришёл он, вор Стенька, на Царицын, послал от себя на Дон воровских казаков с братом своим Фролкою — всех человек с… деньгами и со всякими грабёжными животами, да с ними восемь пушек. И у него, у вора Стеньки, на Царицыне были круги многие. А с Царицына он, вор Стенька, пошёл под Саратов. А конных людей у него, Стеньки, нет ни одного человека, потому что которые конные люди у него, Стеньки, были, и у них лошади у всех попадали. А стружки [плоскодонные парусно-гребные лодки] у него, Стеньки, небольшие, человек по десяти, и в большем человек по двадцати в стружке, а иные в лодках человек по пяти. А которых невольных людей с посадов и стругов неволею к себе он, Стенька, имал, и у тех всех людей ружья нет. А богу он, вор Стенька, не молится и пьёт безобразно, и блуд творит, и всяких людей рубит без милости своими руками. И говорит, и бранит московских стрельцов и называет их мясниками: вы-де, мясники, слушаете бояр, а я-де вам чем не боярин? От него, Стеньки, всем воровским казакам учинён заказ крепкой, что уходцев бы от них на Русь не было. А где кого от него, Стеньки, беглеца догонят, и они б тех беглецов, имая [поймав] на воде, метали в воду, а на сухом берегу рубили, чтоб никто про него, Стеньку, на Русь вести не подал. А из Саратова к нему прибегают саратовцы человека по два и по три почасту и говорят ему, чтоб он шёл к ним под Саратов не мешкав, а саратовцы городские люди город Саратов ему, Стеньке, сдадут, только-де в Саратове крепится саратовский воевода».

«А был он, Стенька, в Астрахани недели с две и пошёл на Царицын Волгою. И после себя оставил он, Стенька, в Астрахани товарищев своих, воровских казаков, с десятка по два человека; а с ними, воровскими казаками, оставил в Астрахани начальным человеком товарища своего Ваську Уса. <…> А из Астрахани он, вор Стенька, до Царицына шёл Волгою две недели. И пришёл он, вор Стенька, на Царицын, послал от себя на Дон воровских казаков с братом своим Фролкою — всех человек с… деньгами и со всякими грабёжными животами, да с ними восемь пушек. И у него, у вора Стеньки, на Царицыне были круги многие. А с Царицына он, вор Стенька, пошёл под Саратов. А конных людей у него, Стеньки, нет ни одного человека, потому что которые конные люди у него, Стеньки, были, и у них лошади у всех попадали. А стружки [плоскодонные парусно-гребные лодки] у него, Стеньки, небольшие, человек по десяти, и в большем человек по двадцати в стружке, а иные в лодках человек по пяти. А которых невольных людей с посадов и стругов неволею к себе он, Стенька, имал, и у тех всех людей ружья нет. А богу он, вор Стенька, не молится и пьёт безобразно, и блуд творит, и всяких людей рубит без милости своими руками. И говорит, и бранит московских стрельцов и называет их мясниками: вы-де, мясники, слушаете бояр, а я-де вам чем не боярин? От него, Стеньки, всем воровским казакам учинён заказ крепкой, что уходцев бы от них на Русь не было. А где кого от него, Стеньки, беглеца догонят, и они б тех беглецов, имая [поймав] на воде, метали в воду, а на сухом берегу рубили, чтоб никто про него, Стеньку, на Русь вести не подал. А из Саратова к нему прибегают саратовцы человека по два и по три почасту и говорят ему, чтоб он шёл к ним под Саратов не мешкав, а саратовцы городские люди город Саратов ему, Стеньке, сдадут, только-де в Саратове крепится саратовский воевода».

«Он был гениален, деятелен и стремился к совершенству, но он был совершенно невоспитан, и его бурные страсти возобладали над его разумом. Он был вспыльчив, груб, деспотичен и со всеми обращался как с рабами, обязанными всё терпеть… Если бы он не ставил так высоко иностранцев над русскими, он не уничтожил бы бесценный, самобытный характер наших предков… Он подорвал основы Уложения своего отца и заменил их деспотическими законами; некоторые из них он сам же отменил. Он почти всецело уничтожил свободу и привилегии дворян и крепостных; у последних он отнял право жалобы в суд на притеснения помещиков. Он ввёл военное управление, самое деспотичное из всех, и, желая заслужить славу создателя, торопил постройку Петербурга весьма деспотичными средствами…»

«Он был гениален, деятелен и стремился к совершенству, но он был совершенно невоспитан, и его бурные страсти возобладали над его разумом. Он был вспыльчив, груб, деспотичен и со всеми обращался как с рабами, обязанными всё терпеть… Если бы он не ставил так высоко иностранцев над русскими, он не уничтожил бы бесценный, самобытный характер наших предков… Он подорвал основы Уложения своего отца и заменил их деспотическими законами; некоторые из них он сам же отменил. Он почти всецело уничтожил свободу и привилегии дворян и крепостных; у последних он отнял право жалобы в суд на притеснения помещиков. Он ввёл военное управление, самое деспотичное из всех, и, желая заслужить славу создателя, торопил постройку Петербурга весьма деспотичными средствами…»

Из записок датского посланника Юста Юля: «Лишь только я с подобающим почтением представился царю, он спросил меня… о здоровье моего всемилостивейшего короля… <…> Вслед за этим он тотчас же сел за стол, пригласил меня сесть возле себя и тотчас же начал разговаривать со мною… Царь немедля вступил со мной в такой дружеский разговор, что казалось, он был моим ровнею и знал меня много лет. Сейчас же было выпито здоровье моего всемилостивейшего государя и короля. Царь собственноручно передал мне стакан, чтоб пить эту чашу. При нём не было ни канцлера, ни вице-канцлера, ни какого-либо тайного советника, была только свита из 8 или 10 человек. Он равным образом не вёз с собою никаких путевых принадлежностей — на чём есть, в чём пить и на чём спать… <…> Царь очень высок ростом, носит собственные короткие коричневые, вьющиеся волосы и довольно большие усы, прост в одеянии и наружных приёмах, но весьма проницателен и умён. За обедом у обер-коменданта царь имел при себе меч, снятый в Полтавской битве с генерал-фельдмаршала Рейншильда. 15 декабря 1709 г. После полудня я отправился на Адмиралтейскую верфь, чтобы присутствовать при поднятии штевней на 50-пушечном корабле… Царь, как главный корабельный мастер (должность, за которую он получал жалование), распоряжался всем, участвовал вместе с другими в работах и, где нужно было, рубил топором, коим владеет искуснее, нежели все прочие присутствовавшие там плотники… <…> Достойно замечания, что, сделав все нужные распоряжения… царь снял перед стоявшим тут генерал-адмиралом шапку, спросил его, начинать ли, и только по получении утвердительного ответа снова надел её, а затем принялся за свою работу. Такое почтение и послушание царь выказывает не только адмиралу, но и всем старшим по службе лицам, ибо сам он покамест лишь шаутбенахт [голландский военно-морской чин, равный генерал-майору]. Пожалуй, это может показаться смешным, но, по моему мнению, в основании такого образа действий лежит здравое начало: царь собственным примером хочет показать прочим русским, как в служебных делах они должны быть почтительны и послушливы в отношении своего начальника. С верфи царь пошёл в гости на вечер к одному из своих корабельных плотников…»

Из записок датского посланника Юста Юля: «Лишь только я с подобающим почтением представился царю, он спросил меня… о здоровье моего всемилостивейшего короля… <…> Вслед за этим он тотчас же сел за стол, пригласил меня сесть возле себя и тотчас же начал разговаривать со мною… Царь немедля вступил со мной в такой дружеский разговор, что казалось, он был моим ровнею и знал меня много лет. Сейчас же было выпито здоровье моего всемилостивейшего государя и короля. Царь собственноручно передал мне стакан, чтоб пить эту чашу. При нём не было ни канцлера, ни вице-канцлера, ни какого-либо тайного советника, была только свита из 8 или 10 человек. Он равным образом не вёз с собою никаких путевых принадлежностей — на чём есть, в чём пить и на чём спать… <…> Царь очень высок ростом, носит собственные короткие коричневые, вьющиеся волосы и довольно большие усы, прост в одеянии и наружных приёмах, но весьма проницателен и умён. За обедом у обер-коменданта царь имел при себе меч, снятый в Полтавской битве с генерал-фельдмаршала Рейншильда. 15 декабря 1709 г. После полудня я отправился на Адмиралтейскую верфь, чтобы присутствовать при поднятии штевней на 50-пушечном корабле… Царь, как главный корабельный мастер (должность, за которую он получал жалование), распоряжался всем, участвовал вместе с другими в работах и, где нужно было, рубил топором, коим владеет искуснее, нежели все прочие присутствовавшие там плотники… <…> Достойно замечания, что, сделав все нужные распоряжения… царь снял перед стоявшим тут генерал-адмиралом шапку, спросил его, начинать ли, и только по получении утвердительного ответа снова надел её, а затем принялся за свою работу. Такое почтение и послушание царь выказывает не только адмиралу, но и всем старшим по службе лицам, ибо сам он покамест лишь шаутбенахт [голландский военно-морской чин, равный генерал-майору]. Пожалуй, это может показаться смешным, но, по моему мнению, в основании такого образа действий лежит здравое начало: царь собственным примером хочет показать прочим русским, как в служебных делах они должны быть почтительны и послушливы в отношении своего начальника. С верфи царь пошёл в гости на вечер к одному из своих корабельных плотников…»

«Многих сторон жизни коснулись преобразования Великого государя. В первую очередь, изменилась при нём военная служба. Она стала для дворян уже не временной, а постоянной. Только тяжкие раны и неизлечимые болезни да глубокая старость освобождали дворянина от военной службы. На службу молодые дворяне должны были являться грамотными: без грамоты и науки они записывались навсегда в рядовые. Не надо думать, что исполнить требование относительно обучения было тогда легко. Теперь и крестьянским детям не трудно стать грамотными, во многих деревнях есть школы, тогда же школы были очень редки. Являвшимся на службу дворянам часто сам царь делал смотры, причём назначал тех, кто не был способен к военной службе, в гражданскую. Сам же царь и распределял новобранцев по полкам и кораблям. Всякий дворянин начинал службу простым рядовым, и уже потом знание, способности и труд давали ему возможность выслужиться и стать офицером. Тяжёлая военная служба была для некоторых так страшна, что они старались всячески от неё отделаться; но суровое наказание — битьё батогами — ожидало таких дворян. Наиболее способных молодых людей государь отсылал для учения за границу. По возвращении их в Россию он самолично производил им экзамен, и горе было тем, которые оказывались слабыми в науках, которые провели время за границей за картами и вином: жестокое наказание приходилось испытать таким ленивцам».

«Многих сторон жизни коснулись преобразования Великого государя. В первую очередь, изменилась при нём военная служба. Она стала для дворян уже не временной, а постоянной. Только тяжкие раны и неизлечимые болезни да глубокая старость освобождали дворянина от военной службы. На службу молодые дворяне должны были являться грамотными: без грамоты и науки они записывались навсегда в рядовые. Не надо думать, что исполнить требование относительно обучения было тогда легко. Теперь и крестьянским детям не трудно стать грамотными, во многих деревнях есть школы, тогда же школы были очень редки. Являвшимся на службу дворянам часто сам царь делал смотры, причём назначал тех, кто не был способен к военной службе, в гражданскую. Сам же царь и распределял новобранцев по полкам и кораблям. Всякий дворянин начинал службу простым рядовым, и уже потом знание, способности и труд давали ему возможность выслужиться и стать офицером. Тяжёлая военная служба была для некоторых так страшна, что они старались всячески от неё отделаться; но суровое наказание — битьё батогами — ожидало таких дворян. Наиболее способных молодых людей государь отсылал для учения за границу. По возвращении их в Россию он самолично производил им экзамен, и горе было тем, которые оказывались слабыми в науках, которые провели время за границей за картами и вином: жестокое наказание приходилось испытать таким ленивцам».