История ЕГЭ - банк заданий - страница 462

«Язычество не было религией в современном понимании. Это была довольно хаотическая совокупность различных верований, культов, но не учение. Это соединение религиозных обрядов и целого вороха объектов религиозного почитания. Поэтому объединение людей разных племён, в чём так нуждались восточные славяне в X–XII веках, не могло быть осуществлено язычеством. Между тем стремление вырваться из-под угнетающего воздействия одиночества среди редконаселённых лесов, болот и степей, боязнь грозных явлений природы заставляли людей искать объединения. Время и события требовали познания мира и истории в широких масштабах… Истинный создатель огромной империи Руси — князь Владимир I Святославич в 980 году делает первую попытку объединения язычества на всей территории от восточных склонов Карпат до Оки и Волги, от Балтийского моря до Чёрного. После создания пантеона богов в Киеве он послал своего дядю Добрыню в Новгород, и тот „постави кумира над Волховом“. Однако интересы страны звали Русь к религии более развитой и вселенской. Последняя должна была служить своеобразным приобщением Руси к мировой культуре. И не случайно этот выход на мировую арену органически соединялся с появлением на Руси высокоорганизованного литературного языка, который это приобщение закрепил бы в текстах, прежде всего переводных. Письменность давала возможность общения не только с современными Руси культурами, но и с культурами прошлого. Она делала возможным написание собственной истории, философского обобщения своего национального опыта, литературы. Христианизация Руси и родство правящего рода с византийским двором ввели Русь в семью европейских народов на совершенно равных основаниях. Благодаря болгарской письменности христианство сразу выступило на Руси в виде высокоорганизованной религии с высокой культурой. Та церковная письменность, которая была передана нам Болгарией, — это самое важное, что дало Руси крещение. Христианство в целом способствовало возникновению сознания единства человечества… Болгарская письменность сразу позволила Руси не начинать литературу, а продолжать её и создавать в первый же век христианства произведения, которыми мы вправе гордиться».

«Из письма Ингигерды, конунговой дочери, он узнал, что к конунгу шведов Олаву прибыли с востока из Хольмгарда послы Ярицлейва конунга, чтобы сватать дочь конунга шведов Олава за Ярицлейва, и что Олав конунг хорошо принял их сватовство… Следующей весной в Швецию прибыли послы Ярицлейва конунга из Хольмгарда узнать, собирается ли Олав конунг сдержать обещание, данное предыдущим летом, и выдать свою дочь Ингигерду за Ярицлейва конунга. Олав конунг сказал об этом Ингигерде и заявил, что он хочет, чтобы она вышла замуж за Ярицлейва конунга. Она отвечает: „Если я выйду замуж за Ярицлейва конунга, то я хочу получить от него как вено [выкуп невесты] все владения ярла [правителя города] Альдейгьюборга и сам Альдейгьюборг [г. Ладога]“. Послы из Гардарики согласились от имени своего конунга… Тем же летом они вместе отправились на восток в Гардарику. Ингигерда вышла замуж за Ярицлейва конунга. Сыновьями их были Вальдамар, Виссивальд и Хольти Смелый. Ингигерда, конунгова жена, пожаловала Рёгнвальду ярлу Альдейгьюборг, и он стал ярлом всей той области».

«Из письма Ингигерды, конунговой дочери, он узнал, что к конунгу шведов Олаву прибыли с востока из Хольмгарда послы Ярицлейва конунга, чтобы сватать дочь конунга шведов Олава за Ярицлейва, и что Олав конунг хорошо принял их сватовство… Следующей весной в Швецию прибыли послы Ярицлейва конунга из Хольмгарда узнать, собирается ли Олав конунг сдержать обещание, данное предыдущим летом, и выдать свою дочь Ингигерду за Ярицлейва конунга. Олав конунг сказал об этом Ингигерде и заявил, что он хочет, чтобы она вышла замуж за Ярицлейва конунга. Она отвечает: „Если я выйду замуж за Ярицлейва конунга, то я хочу получить от него как вено [выкуп невесты] все владения ярла [правителя города] Альдейгьюборга и сам Альдейгьюборг [г. Ладога]“. Послы из Гардарики согласились от имени своего конунга… Тем же летом они вместе отправились на восток в Гардарику. Ингигерда вышла замуж за Ярицлейва конунга. Сыновьями их были Вальдамар, Виссивальд и Хольти Смелый. Ингигерда, конунгова жена, пожаловала Рёгнвальду ярлу Альдейгьюборг, и он стал ярлом всей той области».

«Всего же более убогих не забывайте, но, насколько можете, по силам кормите, и подавайте сироте, и вдовицу оправдывайте сами, а не давайте сильным губить человека. Ни правого, ни виноватого не убивайте и не повелевайте убить его; если и будет повинен смерти, то не губите никакой христианской души… А теперь поведаю вам, дети мои, о труде своём, как трудился я в разъездах и на охоте с тринадцати лет. Сначала я к Ростову пошёл сквозь землю вятичей; послал меня отец, а сам он пошёл к Курску… И на весну посадил меня отец в Переяславле выше всей братии… и по пути к Прилуку-городу встретили нас внезапно половецкие князья, с восьмью тысячами, и хотели было с ними справиться, но оружие было отослано вперёд на возах, и мы вошли в город… И потом Олег на меня пошёл со всею Половецкую землёю к Чернигову, и билась дружина моя с ними восемь дней за малый вал и не давала им войти в острог; пожалел я христианских душ, и сёл горящих, и монастырей и сказал: „Пусть не похваляются язычники“. И отдал брату отца его стол, а сам пошёл на стол отца своего в Переяславль… А из Чернигова в Киев около ста раз ездил к отцу, за один день проезжая до вечери. А всего походов было восемьдесят и три великих, а остальных и не упомню меньших. И миров заключил с половецкими князьями без одного двадцать, и при отце и без отца <...> Не осуждайте меня, дети мои или другой, кто прочтёт: не хвалю ведь я ни себя, ни смелости своей, но хвалю Бога и прославляю милость за то, что он меня, грешного и худого, столько лет оберегал от смертельных опасностей, и не ленивым меня создал, а на всяческие дела человеческие годным».

«Всего же более убогих не забывайте, но, насколько можете, по силам кормите, и подавайте сироте, и вдовицу оправдывайте сами, а не давайте сильным губить человека. Ни правого, ни виноватого не убивайте и не повелевайте убить его; если и будет повинен смерти, то не губите никакой христианской души… А теперь поведаю вам, дети мои, о труде своём, как трудился я в разъездах и на охоте с тринадцати лет. Сначала я к Ростову пошёл сквозь землю вятичей; послал меня отец, а сам он пошёл к Курску… И на весну посадил меня отец в Переяславле выше всей братии… и по пути к Прилуку-городу встретили нас внезапно половецкие князья, с восьмью тысячами, и хотели было с ними справиться, но оружие было отослано вперёд на возах, и мы вошли в город… И потом Олег на меня пошёл со всею Половецкую землёю к Чернигову, и билась дружина моя с ними восемь дней за малый вал и не давала им войти в острог; пожалел я христианских душ, и сёл горящих, и монастырей и сказал: „Пусть не похваляются язычники“. И отдал брату отца его стол, а сам пошёл на стол отца своего в Переяславль… А из Чернигова в Киев около ста раз ездил к отцу, за один день проезжая до вечери. А всего походов было восемьдесят и три великих, а остальных и не упомню меньших. И миров заключил с половецкими князьями без одного двадцать, и при отце и без отца <...> Не осуждайте меня, дети мои или другой, кто прочтёт: не хвалю ведь я ни себя, ни смелости своей, но хвалю Бога и прославляю милость за то, что он меня, грешного и худого, столько лет оберегал от смертельных опасностей, и не ленивым меня создал, а на всяческие дела человеческие годным».

«Пожалуй, ни об одном из деятелей Киевской Руси не сохранилось столько ярких воспоминаний, как о Владимире Мономахе. Его вспоминали и во дворцах, и в крестьянских избах спустя много веков. Народ сложил о нём былины как о победителе грозного половецкого хана Тугоркана — „Тугарина Змеевича“, и из-за одинаковости имён двух Владимиров влил эти былины в старый цикл киевского эпоса Владимира I… Неудивительно, что в конце XV века московским историкам заметнее всего в родном прошлом была фигура Мономаха, с именем которого они связали легенду о царских регалиях, будто бы полученных Владимиром от императора Византии… Неудивительно, что в мрачные годы усобиц русские люди искали утешения в своём величественном прошлом; их взгляды обращались к эпохе Владимира Мономаха. „Слово о погибели Русской земли“, написанное накануне татаро-монгольского нашествия, идеализирует Киевскую Русь, воспевает Владимира Мономаха и его эпоху… Владимир получил хорошее образование, которое позволило ему в своей политической борьбе использовать не только меч рыцаря, но и перо писателя».

«Пожалуй, ни об одном из деятелей Киевской Руси не сохранилось столько ярких воспоминаний, как о Владимире Мономахе. Его вспоминали и во дворцах, и в крестьянских избах спустя много веков. Народ сложил о нём былины как о победителе грозного половецкого хана Тугоркана — „Тугарина Змеевича“, и из-за одинаковости имён двух Владимиров влил эти былины в старый цикл киевского эпоса Владимира I… Неудивительно, что в конце XV века московским историкам заметнее всего в родном прошлом была фигура Мономаха, с именем которого они связали легенду о царских регалиях, будто бы полученных Владимиром от императора Византии… Неудивительно, что в мрачные годы усобиц русские люди искали утешения в своём величественном прошлом; их взгляды обращались к эпохе Владимира Мономаха. „Слово о погибели Русской земли“, написанное накануне татаро-монгольского нашествия, идеализирует Киевскую Русь, воспевает Владимира Мономаха и его эпоху… Владимир получил хорошее образование, которое позволило ему в своей политической борьбе использовать не только меч рыцаря, но и перо писателя».

«[С этого времени] становятся заметны признаки запустения Киевской Руси. Речная полоса по среднему Днепру с притоками, издавна так хорошо заселённая, с этого времени пустеет, население её исчезает куда-то. <…> В числе семи запустелых городов Черниговской земли мы встречаем один из самых старинных и богатых городов Поднепровья — Любеч. Одновременно с признаками отлива населения из Киевской Руси замечаем и следы упадка её экономического благосостояния: Русь, пустея, вместе с тем и беднела. <…> Отлив населения из Поднепровья шёл в двух направлениях, двумя противоположными струями. Одна струя направлялась на запад, на Западный Буг, в область верхнего Днестра и верхней Вислы, в глубь Галиции и Польши. Так южно-русское население из Поднепровья возвращалось на давно забытые места, покинутые его предками. <…> Другая струя колонизации из Приднепровья направляется в противоположный угол Русской земли, на северо-восток, за реку Угру, в междуречье Оки и Верхней Волги. <…> Она — источник всех основных явлений, обнаружившихся в жизни Верхневолжской Руси… из последствий этой колонизации сложился весь политический и общественный быт этой Руси».

«[С этого времени] становятся заметны признаки запустения Киевской Руси. Речная полоса по среднему Днепру с притоками, издавна так хорошо заселённая, с этого времени пустеет, население её исчезает куда-то. <…> В числе семи запустелых городов Черниговской земли мы встречаем один из самых старинных и богатых городов Поднепровья — Любеч. Одновременно с признаками отлива населения из Киевской Руси замечаем и следы упадка её экономического благосостояния: Русь, пустея, вместе с тем и беднела. <…> Отлив населения из Поднепровья шёл в двух направлениях, двумя противоположными струями. Одна струя направлялась на запад, на Западный Буг, в область верхнего Днестра и верхней Вислы, в глубь Галиции и Польши. Так южно-русское население из Поднепровья возвращалось на давно забытые места, покинутые его предками. <…> Другая струя колонизации из Приднепровья направляется в противоположный угол Русской земли, на северо-восток, за реку Угру, в междуречье Оки и Верхней Волги. <…> Она — источник всех основных явлений, обнаружившихся в жизни Верхневолжской Руси… из последствий этой колонизации сложился весь политический и общественный быт этой Руси».

«Помимо красочной и драматической внешней истории княжеств и князей эта эпоха крайне интересна для нас теми обострёнными отношениями между князьями и боярством, которые так явственно обозначились уже во времена Ярослава Осмомысла. Если отбросить элемент личной выгоды и корысти… то следует признать, что проводимая ими политика концентрации земель, ослабления уделов и усиления центральной княжеской власти объективно была безусловно прогрессивной, поскольку совпадала с народными интересами. В проведении этой политики князья опирались на широкие слои горожан и на выращенные ими самими резервы мелких феодалов («отроки», «детские», «милостники»), полностью зависевших от князя. <…> Необходимо обратить внимание на то, что начальная фаза [этого периода] (до того, как в нормальное развитие вмешался фактор завоевания) характеризуется не упадком культуры, как можно было бы ожидать… а, наоборот, бурным ростом городов и ярким расцветом русской культуры во всех её проявлениях. Из этого следует, что новая политическая форма, очевидно, содействовала (может быть, на первых порах) прогрессивному развитию».