Банк заданий ЕГЭ по литературе

– Ну да это, положим, в болезни, а то вот ещё: убил, да за честного человека себя почитает, людей презирает, бледным ангелом ходит, – нет, уж какой тут Миколка, голубчик Родион Романыч, тут не Миколка! Эти последние слова, после всего прежде сказанного и так похожего на отречение, были слишком уж неожиданны. Раскольников весь задрожал, как будто пронзённый. – Так... кто же... убил?.. – спросил он, не выдержав, задыхающимся голосом. Порфирий Петрович даже отшатнулся на спинку стула, точно уж так неожиданно и он был изумлён вопросом. – Как кто убил?.. – переговорил он, точно не веря ушам своим, – да вы убили, Родион Романыч! Вы и убили-с... – прибавил он почти шёпотом, совершенно убеждённым голосом. Раскольников вскочил с дивана, постоял было несколько секунд и сел опять, не говоря ни слова. Мелкие конвульсии вдруг прошли по всему его лицу. – Губка-то опять, как и тогда, вздрагивает, – пробормотал как бы даже с участием Порфирий Петрович. – Вы меня, Родион Романыч, кажется, не так поняли-с, – прибавил он, несколько помолчав, – оттого так и изумились. Я именно пришёл с тем, чтоб уже всё сказать и дело повести на открытую. – Это не я убил, – прошептал было Раскольников, точно испуганные маленькие дети, когда их захватывают на месте преступления. – Нет, это вы-с, Родион Романыч, вы-с, и некому больше-с, – строго и убеждённо прошептал Порфирий. Они оба замолчали, и молчание длилось даже до странности долго, минут с десять. Раскольников облокотился на стол и молча ерошил пальцами свои волосы. Порфирий Петрович сидел смирно и ждал. Вдруг Раскольников презрительно посмотрел на Порфирия. – Опять вы за старое, Порфирий Петрович! Всё за те же ваши приёмы: как это вам не надоест, в самом деле? – Э, полноте, что мне теперь приёмы! Другое бы дело, если бы тут находились свидетели; а то ведь мы один на один шепчем. Сами видите, я не с тем к вам пришёл, чтобы гнать и ловить вас, как зайца. Признаетесь аль нет – в эту минуту мне всё равно. Про себя-то я и без вас убеждён. – А коли так, зачем вы пришли? – раздражительно спросил Раскольников. – Я вам прежний вопрос задаю: если вы меня виновным считаете, зачем не берёте вы меня в острог? – Ну, вот это вопрос! По пунктам вам и отвечу: во-первых, взять вас так прямо под арест мне невыгодно. – Как невыгодно! Коли вы убеждены, так вы должны... – Эй, что ж, что я убеждён? Ведь всё это покамест мои мечты-с… (Ф.М. Достоевский, «Преступление и наказание»)

– Ну да это, положим, в болезни, а то вот ещё: убил, да за честного человека себя почитает, людей презирает, бледным ангелом ходит, – нет, уж какой тут Миколка, голубчик Родион Романыч, тут не Миколка! Эти последние слова, после всего прежде сказанного и так похожего на отречение, были слишком уж неожиданны. Раскольников весь задрожал, как будто пронзённый. – Так... кто же... убил?.. – спросил он, не выдержав, задыхающимся голосом. Порфирий Петрович даже отшатнулся на спинку стула, точно уж так неожиданно и он был изумлён вопросом. – Как кто убил?.. – переговорил он, точно не веря ушам своим, – да вы убили, Родион Романыч! Вы и убили-с... – прибавил он почти шёпотом, совершенно убеждённым голосом. Раскольников вскочил с дивана, постоял было несколько секунд и сел опять, не говоря ни слова. Мелкие конвульсии вдруг прошли по всему его лицу. – Губка-то опять, как и тогда, вздрагивает, – пробормотал как бы даже с участием Порфирий Петрович. – Вы меня, Родион Романыч, кажется, не так поняли-с, – прибавил он, несколько помолчав, – оттого так и изумились. Я именно пришёл с тем, чтоб уже всё сказать и дело повести на открытую. – Это не я убил, – прошептал было Раскольников, точно испуганные маленькие дети, когда их захватывают на месте преступления. – Нет, это вы-с, Родион Романыч, вы-с, и некому больше-с, – строго и убеждённо прошептал Порфирий. Они оба замолчали, и молчание длилось даже до странности долго, минут с десять. Раскольников облокотился на стол и молча ерошил пальцами свои волосы. Порфирий Петрович сидел смирно и ждал. Вдруг Раскольников презрительно посмотрел на Порфирия. – Опять вы за старое, Порфирий Петрович! Всё за те же ваши приёмы: как это вам не надоест, в самом деле? – Э, полноте, что мне теперь приёмы! Другое бы дело, если бы тут находились свидетели; а то ведь мы один на один шепчем. Сами видите, я не с тем к вам пришёл, чтобы гнать и ловить вас, как зайца. Признаетесь аль нет – в эту минуту мне всё равно. Про себя-то я и без вас убеждён. – А коли так, зачем вы пришли? – раздражительно спросил Раскольников. – Я вам прежний вопрос задаю: если вы меня виновным считаете, зачем не берёте вы меня в острог? – Ну, вот это вопрос! По пунктам вам и отвечу: во-первых, взять вас так прямо под арест мне невыгодно. – Как невыгодно! Коли вы убеждены, так вы должны... – Эй, что ж, что я убеждён? Ведь всё это покамест мои мечты-с… (Ф.М. Достоевский, «Преступление и наказание»)

ПОЭТ Когда Рафаэль вдохновенный Пречистой девы лик священный Живою кистью окончал: Своим искусством восхищенный Он пред картиною упал! Но скоро сей порыв чудесный Слабел в груди его младой, И утомленный и немой Он забывал огонь небесный. Таков поэт: чуть мысль блеснет, Как он пером своим прольет Всю душу; звуком громкой лиры Чарует свет, и в тишине Поет, забывшись в райском сне, Вас, вас! души его кумиры! И вдруг хладеет жар ланит, Его сердечные волненья Всё тише, и призрак бежит! Но долго, долго ум хранит Первоначальны впечатленья. (М.Ю. Лермонтов, 1828)

ПОЭТ Когда Рафаэль вдохновенный Пречистой девы лик священный Живою кистью окончал: Своим искусством восхищенный Он пред картиною упал! Но скоро сей порыв чудесный Слабел в груди его младой, И утомленный и немой Он забывал огонь небесный. Таков поэт: чуть мысль блеснет, Как он пером своим прольет Всю душу; звуком громкой лиры Чарует свет, и в тишине Поет, забывшись в райском сне, Вас, вас! души его кумиры! И вдруг хладеет жар ланит, Его сердечные волненья Всё тише, и призрак бежит! Но долго, долго ум хранит Первоначальны впечатленья. (М.Ю. Лермонтов, 1828)

В керосиновой лампе — клочок огня. Всё моё у меня под рукой. Ты, Россия моя, наградила меня Песней, женщиной и рекой. Нет. Поля и леса не пустой матерьял, Да и солнышко вдалеке. Но себя я терял, когда изменял Песне, женщине и реке. У собрата денег полон кошель, Пуст карман моего пиджака. Но с годами всё также прекрасна цель — Песня, женщина и река. И когда, с последним ударом в грудь, Сердце станет на вечный покой, Я хотел бы услышать не что-нибудь — Песню женскую над рекой. (В.А. Костров)

В керосиновой лампе — клочок огня. Всё моё у меня под рукой. Ты, Россия моя, наградила меня Песней, женщиной и рекой. Нет. Поля и леса не пустой матерьял, Да и солнышко вдалеке. Но себя я терял, когда изменял Песне, женщине и реке. У собрата денег полон кошель, Пуст карман моего пиджака. Но с годами всё также прекрасна цель — Песня, женщина и река. И когда, с последним ударом в грудь, Сердце станет на вечный покой, Я хотел бы услышать не что-нибудь — Песню женскую над рекой. (В.А. Костров)

РОДИНА Касаясь трех великих океанов, Она лежит, раскинув города, Покрыта сеткою меридианов, Непобедима, широка, горда. Но в час, когда последняя граната Уже занесена в твоей руке И в краткий миг припомнить разом надо Все, что у нас осталось вдалеке, Ты вспоминаешь не страну большую, Какую ты изъездил и узнал, Ты вспоминаешь родину – такую, Какой ее ты в детстве увидал. Клочок земли, припавший к трем березам, Далекую дорогу за леском, Речонку со скрипучим перевозом, Песчаный берег с низким ивняком. Вот где нам посчастливилось родиться, Где на всю жизнь, до смерти, мы нашли Ту горсть земли, которая годится, Чтоб видеть в ней приметы всей земли. Да, можно выжить в зной, в грозу, в морозы, Да, можно голодать и холодать, Идти на смерть... Но эти три березы При жизни никому нельзя отдать. (К.М. Симонов, 1941)

РОДИНА Касаясь трех великих океанов, Она лежит, раскинув города, Покрыта сеткою меридианов, Непобедима, широка, горда. Но в час, когда последняя граната Уже занесена в твоей руке И в краткий миг припомнить разом надо Все, что у нас осталось вдалеке, Ты вспоминаешь не страну большую, Какую ты изъездил и узнал, Ты вспоминаешь родину – такую, Какой ее ты в детстве увидал. Клочок земли, припавший к трем березам, Далекую дорогу за леском, Речонку со скрипучим перевозом, Песчаный берег с низким ивняком. Вот где нам посчастливилось родиться, Где на всю жизнь, до смерти, мы нашли Ту горсть земли, которая годится, Чтоб видеть в ней приметы всей земли. Да, можно выжить в зной, в грозу, в морозы, Да, можно голодать и холодать, Идти на смерть... Но эти три березы При жизни никому нельзя отдать. (К.М. Симонов, 1941)

У поэта соперников нету – ни на улице и не в судьбе. И когда он кричит всему свету, это он не о вас – о себе. Руки тонкие к небу возносит, жизнь и силы по капле губя. Догорает, прощения просит: это он не за вас – за себя. Но когда достигает предела и душа отлетает во тьму... Поле пройдено. Сделано дело. Вам решать: для чего и кому. То ли мед, то ли горькая чаша, то ли адский огонь, то ли храм... Все, что было его,– нынче ваше. Все для вас. Посвящается вам. (Б.Ш. Окуджава, 1986)

У поэта соперников нету – ни на улице и не в судьбе. И когда он кричит всему свету, это он не о вас – о себе. Руки тонкие к небу возносит, жизнь и силы по капле губя. Догорает, прощения просит: это он не за вас – за себя. Но когда достигает предела и душа отлетает во тьму... Поле пройдено. Сделано дело. Вам решать: для чего и кому. То ли мед, то ли горькая чаша, то ли адский огонь, то ли храм... Все, что было его,– нынче ваше. Все для вас. Посвящается вам. (Б.Ш. Окуджава, 1986)