Банк заданий ЕГЭ по литературе

– Как это вы успели меня узнать так скоро? Я, во-первых, нетерпелива и настойчива, спросите лучше Катю; а во-вторых, я очень легко увлекаюсь. Базаров поглядел на Анну Сергеевну. – Может быть, вам лучше знать. Итак, вам угодно спорить, – извольте. Я рассматривал виды Саксонской Швейцарии в вашем альбоме, а вы мне заметили, что это меня занять не может. Вы это сказали оттого, что не предполагаете во мне художественного смысла, – да, во мне действительно его нет; но эти виды могли меня заинтересовать с точки зрения геологической, с точки зрения формации гор, например. – Извините; как геолог вы скорее к книге прибегнете, к специальному сочинению, а не к рисунку. – Рисунок наглядно представит мне то, что в книге изложено на целых десяти страницах. Анна Сергеевна помолчала. – И так-таки у вас ни капельки художественного смысла нет? – промолвила она, облокотясь на стол и этим самым движением приблизив своё лицо к Базарову. – Как же вы это без него обходитесь? – А на что он нужен, позвольте спросить? – Да хоть на то, чтоб уметь узнавать и изучать людей. Базаров усмехнулся. – Во-первых, на это существует жизненный опыт; а, во-вторых, доложу вам, изучать отдельные личности не стоит труда. Все люди друг на друга похожи как телом, так и душой; у каждого из нас мозг, селезёнка, сердце, лёгкие одинаково устроены; и так называемые нравственные качества одни и те же у всех: небольшие видоизменения ничего не значат. Достаточно одного человеческого экземпляра, чтобы судить обо всех других. Люди, что деревья в лесу; ни один ботаник не станет заниматься каждою отдельною берёзой. Катя, которая, не спеша, подбирала цветок к цветку, с недоумением подняла глаза на Базарова – и, встретив его быстрый и небрежный взгляд, вспыхнула вся до ушей. Анна Сергеевна покачала головой. – Деревья в лесу, – повторила она. – Стало быть, по-вашему, нет разницы между глупым и умным человеком, между добрым и злым? – Нет, есть: как между больным и здоровым. Лёгкие у чахоточного не в том положении, как у нас с вами, хоть устроены одинаково. Мы приблизительно знаем, отчего происходят телесные недуги; а нравственные болезни происходят от дурного воспитания, от всяких пустяков, которыми сызмала набивают людские головы, от безобразного состояния общества, одним словом. Исправьте общество, и болезней не будет. Базаров говорил всё это с таким видом, как будто в то же время думал про себя: «Верь мне или не верь, это мне всё едино!» (И.С. Тургенев, «Отцы и дети»)

РОМАНС Не предвкушай счастливых дней, преподнесённых небесами. Омыты горькими слезами, они взойдут в душе твоей. И времечко не то, и свечка оплыла. Из всяких громких слов рубахи не сошьёшь. Я должен, должен жить, затем чтоб ты жила, ведь я и сам живу, покуда ты живёшь. Не жди безоблачной любви, и громогласной и безгрешной: она ведь не простор безбрежный, а тайный сговор меж людьми. Любовь то вознесёт, раскинувши крыла, то сгубит ни за грош, а что с неё возьмёшь? Я должен, должен жить, затем чтоб ты жила, да я и сам живу, покуда ты живёшь. (Б.Ш. Окуджава, 1995)

РОМАНС Не предвкушай счастливых дней, преподнесённых небесами. Омыты горькими слезами, они взойдут в душе твоей. И времечко не то, и свечка оплыла. Из всяких громких слов рубахи не сошьёшь. Я должен, должен жить, затем чтоб ты жила, ведь я и сам живу, покуда ты живёшь. Не жди безоблачной любви, и громогласной и безгрешной: она ведь не простор безбрежный, а тайный сговор меж людьми. Любовь то вознесёт, раскинувши крыла, то сгубит ни за грош, а что с неё возьмёшь? Я должен, должен жить, затем чтоб ты жила, да я и сам живу, покуда ты живёшь. (Б.Ш. Окуджава, 1995)

РОМАНС Не предвкушай счастливых дней, преподнесённых небесами. Омыты горькими слезами, они взойдут в душе твоей. И времечко не то, и свечка оплыла. Из всяких громких слов рубахи не сошьёшь. Я должен, должен жить, затем чтоб ты жила, ведь я и сам живу, покуда ты живёшь. Не жди безоблачной любви, и громогласной и безгрешной: она ведь не простор безбрежный, а тайный сговор меж людьми. Любовь то вознесёт, раскинувши крыла, то сгубит ни за грош, а что с неё возьмёшь? Я должен, должен жить, затем чтоб ты жила, да я и сам живу, покуда ты живёшь. (Б.Ш. Окуджава, 1995)

На берегу запели, – странно запели. Сначала раздался контральто, – он пропел две-три ноты, и раздался другой голос, начавший песню сначала, и первый всё лился впереди его... – третий, четвёртый, пятый вступили в песню в том же порядке. И вдруг ту же песню, опять-таки сначала, запел хор мужских голосов. Каждый голос женщин звучал совершенно отдельно, все они казались разноцветными ручьями и, точно скатываясь откуда-то сверху по уступам, прыгая и звеня, вливаясь в густую волну мужских голосов, плавно лившуюся кверху, тонули в ней, вырывались из неё, заглушали её и снова один за другим взвивались, чистые и сильные, высоко вверх. Шума волн не слышно было за голосами... <...> – Слышал ли ты, чтоб где-нибудь ещё так пели? – спросила Изергиль, поднимая голову и улыбаясь беззубым ртом. – Не слыхал. Никогда не слыхал... – И не услышишь. Мы любим петь. Только красавцы могут хорошо петь, – красавцы, которые любят жить. Мы любим жить. Смотри-ка, разве не устали за день те, которые поют там? С восхода по закат работали, взошла луна, и уже – поют! Те, которые не умеют жить, легли бы спать. Те, которым жизнь мила, вот – поют. – Но здоровье... – начал было я. – Здоровья всегда хватит на жизнь. Здоровье! Разве ты, имея деньги, не тратил бы их? Здоровье – то же золото. Знаешь ты, что я делала, когда была молодой? Я ткала ковры с восхода по закат, не вставая почти. Я, как солнечный луч, живая была и вот должна была сидеть неподвижно, точно камень. И сидела до того, что, бывало, все кости у меня трещат. А как придёт ночь, я бежала к тому, кого любила, целоваться с ним. И так я бегала три месяца, пока была любовь; все ночи этого времени бывала у него. И вот до какой поры дожила – хватило крови! А сколько любила! Сколько поцелуев взяла и дала!.. Я посмотрел ей в лицо. Её чёрные глаза были всё-таки тусклы, их не оживило воспоминание. Луна освещала её сухие, потрескавшиеся губы, заострённый подбородок с седыми волосами на нём и сморщенный нос, загнутый, словно клюв совы. На месте щёк были чёрные ямы, и в одной из них лежала прядь пепельно-седых волос, выбившихся из-под красной тряпки, которою была обмотана её голова. Кожа на лице, шее и руках вся изрезана морщинами, и при каждом движении старой Изергиль можно было ждать, что сухая эта кожа разорвётся вся, развалится кусками и предо мной встанет голый скелет с тусклыми чёрными глазами. (М. Горький, «Старуха Изергиль»)