Задание 35413 ЕГЭ по истории

«[Фамилия], фактически сосредоточивший в своих руках правительственную власть, очутился в особенно трудном положении: он не мог не понимать, что только меры сурового принуждения, предложенные Корниловым, могли ещё, быть может, спасти армию, освободить окончательно власть от советской зависимости и установить внутренний порядок в стране. Несомненно, освобождение от Советов, произведённое чужими руками или свершившееся в результате событий стихийных, снимавших ответственность с Временного правительства и [фамилия], представлялось ему государственно полезным и желательным. Но добровольное принятие предуказанных командованием мер вызвало бы полный разрыв с революционной демократией, которая дала [ему] имя, положение и власть и которая, невзирая на оказываемое ею противодействие, всё же, как это ни странно, служила ему хоть и шаткой, но единственной опорой. С другой стороны, восстановление власти военного командования угрожало не реакцией — об этом [он] часто говорил, хотя вряд ли серьёзно в это верил — но, во всяком случае, перемещением центра влияния от социалистической к либеральной демократии, крушением социал-революционной партийной политики и утратой преобладающего, быть может и всякого, влияния его на ход событий. <…> В свою очередь [он] ещё 13–14 августа в Москве, в дни Государственного совещания, ожидал активного выступления со стороны приверженцев Корнилова и принимал меры предосторожности. Несколько раз [фамилия] возбуждал вопрос об удалении Корнилова, но, не встречая сочувствия этому решению ни в военном министерстве, ни в среде самого правительства, с тревогой ждал развития событий. Ещё 7 августа помощник комиссара… предупредил Корнилова, что вопрос об его отставке решён в Петрограде окончательно. Корнилов ответил: „Лично меня вопрос о пребывании на посту мало занимает, но я прошу довести до сведения кого следует, что такая мера вряд ли будет полезна в интересах дела, так как может вызвать в армии волнения“».

«[Фамилия], фактически сосредоточивший в своих руках правительственную власть, очутился в особенно трудном положении: он не мог не понимать, что только меры сурового принуждения, предложенные Корниловым, могли ещё, быть может, спасти армию, освободить окончательно власть от советской зависимости и установить внутренний порядок в стране. Несомненно, освобождение от Советов, произведённое чужими руками или свершившееся в результате событий стихийных, снимавших ответственность с Временного правительства и [фамилия], представлялось ему государственно полезным и желательным. Но добровольное принятие предуказанных командованием мер вызвало бы полный разрыв с революционной демократией, которая дала [ему] имя, положение и власть и которая, невзирая на оказываемое ею противодействие, всё же, как это ни странно, служила ему хоть и шаткой, но единственной опорой. С другой стороны, восстановление власти военного командования угрожало не реакцией — об этом [он] часто говорил, хотя вряд ли серьёзно в это верил — но, во всяком случае, перемещением центра влияния от социалистической к либеральной демократии, крушением социал-революционной партийной политики и утратой преобладающего, быть может и всякого, влияния его на ход событий. <…> В свою очередь [он] ещё 13–14 августа в Москве, в дни Государственного совещания, ожидал активного выступления со стороны приверженцев Корнилова и принимал меры предосторожности. Несколько раз [фамилия] возбуждал вопрос об удалении Корнилова, но, не встречая сочувствия этому решению ни в военном министерстве, ни в среде самого правительства, с тревогой ждал развития событий. Ещё 7 августа помощник комиссара… предупредил Корнилова, что вопрос об его отставке решён в Петрограде окончательно. Корнилов ответил: „Лично меня вопрос о пребывании на посту мало занимает, но я прошу довести до сведения кого следует, что такая мера вряд ли будет полезна в интересах дела, так как может вызвать в армии волнения“».